Похоже, он был настроен оптимистичнее всех. Неизвестно, сколько нам еще придется блуждать по лесам... летом – еще были бы грибы, ягоды... Сейчас – и думать не о чем. У нас нет шансов, кольнуло меня. Это хорошо так думать, когда планируешь, сидя после ужина в комнате – есть шансы, нет шансов... А когда понимаешь, что «нет шансов» – это вполне реальная смерть от голода... что вот этот холодный, мокрый кошмар будет еще кошмарнее, еще хуже, до тех пор, пока не станет совсем уж непереносимым, и тогда ткнешься носом в мокрые ледяные листья... Я поспешно отогнал эти мысли.
– Ничего, – сказал Таро. Мне показалось, что он думал о том же. Это Арни мог не думать о голодной смерти – у него были заботы поважнее. Выдохнул один раз – вот и хорошо. Вот уже можно опять быть оптимистом. До следующего выдоха. Я вдруг понял, что Арни может умереть. Задохнуться. Задохнуться – страшно. Я всегда боялся повешения. Как-то в детстве смотрел повешение по телевизору – какого-то шпиона казнили... и как-то я ярко представил – как это, когда не хватает воздуха...
– Зато мы на Квирин попадем, – сказал Таро поспешно, – Может быть, и глупо, но мы доберемся до Баллареги и попадем на Квирин. А там – здорово... Там, Арни, тебя сразу вылечат. За пять мниут. Будешь опять как человек.
– А нас возьмут на Квирин? – спросил я, – Ну ты ладно, у тебя отец... а мы-то здешние. Думаешь, им можно вот так кого попало брать?
– Я думаю – да, – кивнул Таро. Собственно, что он об этом знает? – подумал я. В детстве с отцом говорил – так это когда было... что он помнит? Наверное, это все-таки безумие. Наверное. Было бы мне лучше сейчас в тюрьме? Ведь я наверняка был бы сейчас уже в тюрьме. Не знаю... но хоть бы ребята так не мучились со мной.
Я уснул почти сразу. Арни кемарил кое-как, сидя, мы подперли его с двух сторон для тепла и под мерный страшный хрип погрузились в сон.
Темная грузная фигура стояла у окна в предрассветных сумерках. Таро. Холодно. Очень холодно. Я скосил глаза и увидел, что Арни спит. Дыхание его стало потише и ровнее. Странно, но он был единственным из нас, кто мог спать. Вероятно, промучился всю ночь, и вот только теперь... и дыхание, слава Богу, стало лучше. Это самое главное. Я подавил кашлевой рефлекс, чтобы не разбудить Арни. Лучше бы не вставать, но сильно мерз бок, и ноги затекли. Я осторожно поднялся, закутал Арни и подошел к окну. К Таро.
– Что делать будем? – спросил он, полуобернувшись ко мне. Я не отвечал.
Оставаться здесь – немного теплее, крыша над головой. Но ведь еда кончилась, а в лесу сейчас ничего не найдешь. Идти снова в лес... Так неизвестно, как далеко он тянется. Но так все же есть надежда какая-то. А сидеть здесь...
– Надо идти, – сказал Таро
– Пусть поспит, – я скосил глаза на Арни. Таро кивнул.
– Конечно, проснется, и пойдем.
– Кажется, ему получше...
Я наконец раскашлялся, зажав рот кулаком. Таро сочувственно смотрел на меня.
– И как ты никогда не болеешь? – прохрипел я. Мой друг пожал плечами.
– Родители в детстве меня закаляли... мы даже зимой в реке купались. Бегали босиком. Отец хотел, чтобы я стал сильным.
– Ты и стал... – я окинул его взглядом, – А приемам этим... ну драться – тоже отец научил?
– Да. Это рэстан, так на Квирине называется.
Мы помолчали.
– Ты думаешь, нас возьмут на Квирин? – выразил я наконец давно терзавшую меня мысль. Таро кивнул.
– Отец сказал, да. Обязательно. Что бы ни случилось, я должен прийти по этому адресу и меня возьмут. И вас тоже, я уверен.
– Почему ты так думаешь? – я внимательно смотрел на него.
– Без вас я все равно... никуда, – Таро дернул плечом, – знаешь что, Ланс? Мой отец... он совсем другой был. И мама. Понимаешь, я маленький-то думал, это нормально. Ну, это мои родители, я их люблю, они для меня самые лучшие. А потом я думал об этом и понял, что они действительно были другие. Тут ведь у нас вообще про любовь неприлично говорить. А это очень хорошо, Ланс. Это когда ты со своими родителями – как единое целое. Вот как организм, понимаешь, если тебе руку порезали, то больно всему телу. Вот так у нас было...
И у нас троих ведь так же, подумал я, но ничего не сказал. Таро продолжал.
– Дети еще ничего, вот мы с вами же подружились. Дети бывают ничего, но очень быстро становятся такими, как все. А взрослые тут, Ланс, они вообще не знают даже, что любовь есть. Это только считается, что люди женятся, семью заводят. По-настоящему тут любви нет и быть не может. Ну может быть, у кого-нибудь, редко. На самом деле все заняты другим. И ладно бы еще в Цхарна верили, а то только ведь делают вид, что верят, а на самом деле все заняты тем, как бы в жизни получше устроиться, побольше пожрать, одеться, благ получить всяких.
Я подумал, что Таро прав. И в Цхарна-то у нас по-настоящему никто не верит. Только принято делать вид, что веришь, но всерьез, глубоко... ну, может, кто-нибудь это и воспринимает глубоко, но очень редко. Вот Пати – она идейная... но если подумать, и она верит не в Цхарна, а в Общину.
