Я освободила таз, приволокла его в кухню, наполнила горячей водой и поставила на стол. Села на табурет, опустила в таз обе руки — примерилась. Вот так в самый раз: когда я потеряю сознание, то просто тюкнусь физиономией в воду.
Потом я вяло принялась искать бритву и никак не могла отыскать. Время шло, надо было скорее с этим кончать. Я взяла нож, конечно же тупой, как и все ножи в этом никчемном доме без мужчины, отыскала точильный брусок и так же вяло принялась точить о него нож.
Я сидела в халате главного администратора гостиницы «Кадыргач», точила на себя, как на кусок говядины, кухонный нож и думала о том, что пошлее этой картины ничего на свете быть не может. Но я ошибалась.
Зазвонил телефон. От неожиданности я уронила на ногу тяжелый точильный брусок и, поскуливая от боли, заковыляла к аппарату.
Хамоватый тенор украинского еврея произнес скороговоркой:
— Ничео, шо я рановато? Вам должны были передать, так шо я только напомнить: у меня большие яйца.
— …что я должна делать по этому поводу? — спросила я.
— У меня самые большие яйца! — обиженно возразил он. — Потому шо они от Замиры. Можете сравнить!
Господи, мысленно взмолилась я, почему Ты заставляешь меня подавать реплики в этом гнусном эстрадном скетче! А вслух проговорила устало:
— Зачем же. Я вам верю. Можете привозить пять десятков…
— Так я живо! — обрадованно выпалил он, и это прозвучало как «щиво»…
И вот приехала укладчица — весьма юная особа русалочьего племени со всеми полагающимися таковой причиндалами: с длинными русыми волосами, скользящими по узкой спине, как водоросли, с гранеными камешками зеленых глаз и прочей сексуальной мелочишкой вроде торчащих грудок, маленького оттопыренного ушка, за которое закладывалась тяжелая русая прядь, и медленных долгих ног, сладострастно обвивающих друг друга независимо от того, в какой позе укладчица пребывала — стояла, сидела или полулежала в кресле.
Звали ее… ой, я забыла, как ее звали. Хорошо бы — Виолетта: мне кажется, это имя с двумя плывущими гласными в начале и фокстротно притоптывающими «тт» в конце удивительно подходит сей нежной диве.
Если бы заложенный в ней сексуальный заряд обладал, наподобие заряда взрывчатки, разрушительной силой, то она взорвала бы к чертям не только весь комплекс узбекфильмовских построек, но и район жилых домов вокруг в радиусе километров этак семи…
Стоит ли упоминать, что в нашу рабочую студию слетались, сбегались, сползались все мужчины всех возрастов со всех этажей и из всех построек «Узбекфильма».
Мне кажется, даже минуя проходную, она успевала крепко отметить своим вниманием старика охранника, так что остаток дня он (да нет, это, конечно, мои фантазии!) ничком полулежал на сдвинутых стульях, не в силах потребовать у входящего пропуск. Проходная в эти дни осталась не присмотренной, шляйся кто куда хочет.
Когда, усевшись и вытянув ноги поверх кресла во всю их благословенную длину, Виолетта впервые просмотрела отснятый материал, Анжела, помнится, тревожно ее спросила:
— Ну, что? Дня за три управишься?
Та неопределенно пожала плечами, погладила одной ногой другую.
— Не управишься? — еще тревожней спросила Анжела.
В ту минуту я подумала, что ее заботит финансовая сторона вопроса. Однако, как показали события ближайших дней, дело было совсем не в том.
Сигарета казалась приставной деталью личика Виолетты, вынимала она ее изо рта только для поцелуя. Дверь маленькой студии, где на рабочем экране во тьме беззвучно крутилось кольцо из нескольких склеенных кадров, распахивалась каждые пять минут. На пороге возникал силуэт очередного мужчины, и, слабо застонав в тихом экстазе узнавания, Виолетта распахивала объятия, в которые вошедший и падал.
