Так появился в студии известный столичный актер, к тому времени сыгравший главную роль в нашумевшем фильме знаменитого режиссера. Он вошел, Виолетта, вглядевшись прищуренными зелеными глазами в силуэт, тихо застонала, они расцеловались.
И вот тут, впервые за все эти месяцы, я наконец стала свидетелем того, что принято называть высоким профессионализмом.
Подсев на ручку кресла к Виолетте и поглаживая ее коленку, известный актер несколько мгновений вяло следил за происходящим на экране. Там крутилась довольно дохлая сцена выяснения отношений на свеженькую тему «отцы и дети». И снята в высшей степени изобретательно: поочередно крупный план — внучек, поигрывающий желваками на высоких скулах половецкого хана; и сморщенное личико страдающего дедушки. В завершение сцены камера наезжает — из правого глаза деда выкатывается скупая актерская слеза.
Кольцо крутилось бесконечной каруселью: лицо внука — лицо деда — скупая слеза; лицо внука — лицо деда — слеза, и так далее.
Виолетта, покуривая и сплетая атласные ноги, придумывала подходящий текст под шевеление губ. Помнится, на этом кадре она почему-то застряла.
И вот известный актер, просмотрев гениальный кадр всего один раз, уже на следующем витке, не снимая ладони с яблочно светящейся в темноте коленки, с фантастической точностью уложил некий текст в шевелящиеся на экране губы Маратика.
— Хули ты нарываешься, старый пидор? — негромко, с элегантной ленцой проговорил Маратик всесоюзно известным бархатным голосом. — Я те, ебенть, по ушам-то навешаю…
Эта фраза прозвучала так естественно, так соответствовала характеру самого Маратика и такой логически безупречной выглядела после нее скупая слеза на обиженном личике деда, что все, без исключения, сидевшие в студии, застыли, осознав сопричастность к большому искусству. А известный актер выдавал все новые и новые варианты озвучания кадра, в которых неизменным оставалось лишь одно — дед с внуком матерились по-черному. И каждый вариант был поистине жемчужиной актерского мастерства, и каждый хотелось записать и увековечить.
Порезвившись так с полчаса, известный актер вышел покурить. Я выскочила следом — выразить восхищение.
— Ну, что вы! — устало улыбнувшись, возразил он. — Это давно известный фокус. Помнится, однажды с Евстигнеевым и Гердтом мы таким вот образом почти целиком озвучили «Гамлета». Вот это было интересно. Кстати, в подобном варианте монолог «Быть или не быть?» несет на себе гораздо более серьезную философскую нагрузку…
Затем известный актер удалился в обнимку с Виолеттой.
Она по нескольку раз на день исчезала куда-то с тем или другим работником искусства. Ненадолго.
— Пойдем покурим, — предлагала она, и минут через двадцать возвращалась как после курорта — отдохнувшая, посвежевшая…
— Ах, — светло вздыхала она, закуривая. — Какой дивный роман когда-то был у нас с Мишей (Сашей, Фимой, Юрой)…
Казалось, на «Узбекфильм» она приехала, как возвращаются в родные места — встретиться с еще живыми друзьями детства, вспомнить былое времечко, отметить встречу. И отмечала. Своеобразно.
Вдруг возникал в конце коридора какой-нибудь киношный ковбой — ассистент или оператор, режиссер или актер. Они с Виолеттой бросались друг к другу — ах, ох, давно ли, надолго ли?
— Пойдем покурим, — предлагала Виолетта.
Вернувшись минут через двадцать, щелкала зажигалкой и произносила мечтательно, одним уголком рта, не занятым сигаретой:
— Ах, какой нежный роман был у нас с Кирюшей лет восемь назад…
Спустя три дня напряженной работы Виолетты над укладкой текста я спросила Фаню Моисеевну:
— Слушайте, а сколько, собственно, годков этому дитяте?
— Ну, как вам сказать… Вот уже лет двадцать я работаю на «Узбекфильме», и… — Она задумалась, что-то прикидывая в уме. — …все эти годы всех нас укладывает Виолетта.
Весь укладочный период работы над фильмом прошел под знаком оленьих драк за Виолетту. Я не говорю о мелких потасовках между мальчиками-ассистентами, осветителями, гримерами; о странном пятипалом синяке, украсившем в эти дни физиономию главного редактора «Узбекфильма»; о мордобое, учиненном Маратиком двум каким-то вполне почтенным пожилым актерам, приглашенным на съемки фильма о борьбе узбекского народа с басмачами… Да я и не упомню всех этих перипетий, потому что все чаще уклонялась от посещений киностудии. Но вот обрывок странного разговора между Анжелой и Фаней Моисеевной помню:
— А я вам сто раз говорила: три дня — и точка. И ни минутой дольше. Многолетний опыт подсказывает.
— Но, Фаня, у меня такой сплоченный коллектив!
