Эмма в ночи полностью

Это ненормально, Касс, – сказал как-то Уитт, приехав на очередную побывку в пятницу вечером незадолго до их расставания, когда мама вытащила отца на ужин в какой-то клуб, – в том, что вам с Эммой приходится заботиться о себе самим, есть что-то неправильное. Так не должно быть. Большинство ребят утром встают, их кормят завтраком и везут в школу. Потом они возвращаются домой, обедают, у них всегда чистая одежда, родители усаживают их за уроки, отрывают от телевизора и видеоигр. Здесь нет ничего особенного, это не повод прыгать от счастья. У вас я всегда держу один глаз открытым. Но когда возвращаюсь домой, на всю ночь закрываю оба.

Я часто силилась представить себе, как человек себя чувствует, когда о нем есть кому заботиться. Что такое закрывать оба глаза. Когда после бракоразводного процесса мама устроила нам веселую жизнь, я тоже стала держать один глаз открытым. И только после поняла, что Уитт тогда пытался мне сказать. У нас все было совсем не так, как описывал он. Да, я знаю, многим родителям приходится все время работать, но несмотря на это, они все равно выполняют свои обязанности и делают то, что нам с Эммой приходилось делать самим. Но их дети закрывают оба глаза. Казалось бы, ничего особенного, но это главное, что стоит всего остального. Даже не знаю, как это назвать. Поэтому какая разница, что миссис Мартин взялась за стирку и стала проверять наши уроки? Ведь она делала это для себя и в интересах дела. Не для нас – вот в чем заключалась единственная проблема. Эмму, казалось, происходящее беспокоило не так, как меня. Она стала дважды в день менять наряды, швыряя их на пол в прачечной. Выбрасывала продукты, в итоге они заканчивались еще до прихода домработницы. А один раз даже вылила в унитаз целый галлон[4] молока. И всегда придумывала себе какие-то дела, лишь бы побыстрее смотаться из дома и ничего не делать. Стала играть в школьном театре. Вновь занялась хоккеем на траве. И без конца пропадала с подружками в библиотеке, якобы занимаясь.

Как-то вечером, когда мама уснула, она, как не раз бывало раньше, пришла ко мне. Забралась под одеяло и прижалась. Я почувствовала, что ее сердце учащенно бьется, будто в волнении, мне показалось, что она улыбается, уткнувшись мне в грудь лицом.

Видела бы ты ее физиономию, когда я сказала, что в шесть должна ехать на репетицию и что буду дома только в восемь! Подожди, она еще придет на школьный спектакль, причем и в пятницу, и в воскресенье. В эти выходные ей будет не до клуба. Тем более что я попросила ее помочь с костюмами!

Эмма заставляла маму платить по счетам и оттого была счастлива.

Касс, когда все закончится и мы опять станем ей не нужны, я сама о тебе позабочусь. Ты же знаешь, правда? Я всегда о тебе забочусь.

В тот момент я почувствовала, что мое собственное сердце тоже забилось быстрее. Хотя в действительности я не могла наверняка сказать, что она обо мне позаботится, а если даже попытается, то получится ли у нее, говорила она от всей души.

В ту ночь я закрыла оба глаза.

Папа горевал и чуть не сходил с ума, глядя на происходящее. С багровым лицом расхаживал взад-вперед, говорил по телефону со своим адвокатом, пытался объяснить, что поведение мамы в последнее время – не что иное, как фарс. Это он всегда отвозил нас на машине в школу. Это он ходил на школьные мероприятия, причем один. Это он следил за тем, чтобы мы делали уроки, инструктировал наши спортивные команды и по вечерам в субботу смотрел с нами фильмы. А уехал только потому, чтобы мы не видели их перебранок. И теперь даже не приезжал.

Разбирая нашу жизнь, дама из суда видела только одну сторону, только один ее моментальный отпечаток, и решила судьбу двух девочек, опираясь на фасад, на ложь. Она не смогла, а может, и не захотела принять во внимание все остальные, снятые в те времена, когда мама не носилась с нами ради показухи.