Действующий на нервы кишащий гул постепенно стих, уступая место укутанным в плащ ветхого пергамента древним писаниям и вековой истории тишине, прерываемой лишь треском восковых свечей и шелестом перелистываемых страниц самых отчаянных студентов. Посчитав, что сегодня из меня уже не выйдет никакого толку, я выхожу в выложенной ровной мраморной кладкой основной холл Прайма с высокими от пола до потолка деревянными окнами и объемными картинами, каждая из которых в отдельности может считаться произведением искусства. Через величественные двери я попадаю в просторный зал столовой, утопающий в обилии декоративных вечнозеленых цветов и растений. Струящийся через высокий стеклянный потолок свет падает на многочисленные массивные дубовые столы, прямыми рядами стоящие вокруг. Студенты теснятся группами то тут, то там, оживленно обсуждая предстоящие экзамены и хвастая своими новыми навыками перед другими. А я, неторопливо огибая пару столов, наконец, вижу, компанию моих дорогих подруг на нашем любимом месте под кроной дикого винограда. За столом сидели Лаэта и Лиретт, жарко что-то обсуждая, а Нимуэй с широкой улыбкой, не отрывая от них взгляда, ловила каждое их движение и слово. Принадлежащие одной касте, но противоборствующим кланам, они частенько впадали в споры по такому широкому спектру тем, что я порой удивляюсь, как им ещё есть что обсуждать, и как вообще то, что они обсуждают, вызывает такие споры.
– Ну и что на этот раз? – спрашиваю я с интересом, подсаживаясь к ним.
– Да неужели! Сегодня ты что-то совсем долго! – слегка обиженно восклицает Нима, которая никогда не понимала моего яростного увлечения библиотекой. – Мы уже собирались идти за тобой и вытаскивать тебя из этого мира скуки в мир споров о великом!
– И споры о великом – это?
– Это Брэдфорд, – громогласно провозглашает она.
Чего? Споры о пророке-создателе? Эти споры возникают уже не первый раз, и причём не только у нас. «Руками Вильяма Брэдфорда Боги очистили наш мир от черни и неверия», – вспоминаю я слова писания и слегка морщусь от этого пафосного вранья. Как бы ни прославлялась в нашем обществе мощь и сила Всевышних, сложно закрыть глаза на массовый геноцид, устроенный ими с легкой руки. Можно бесконечно во всеуслышание утверждать, что это было неизбежно, что люди сами сделали это своими собственными руками, что Боги были вынуждены пойти на крайние меры для спасения человеческого рода, но мне всегда было сложно принять миллионы безвозвратно потерянных жизней, сгоревших в огне войны в темнейшие времена нашей истории человечества, которые сейчас громогласно называют «возвращением на истинный путь».
– В общем, – деловито продолжает Нима, – мы спорили о том, когда же наступит день и касты людей не останется вовсе. Лаэта считает, что это будет уже через пару поколений, а Лира выдвинула предположение, что Брэдфорд мог специально сделать сыворотку такой, чтобы какой-то процент был и вовсе к ней не восприимчив.
– И зачем ему это делать? Что-то вроде: чтобы не забывать свои корни? – уточняю я, еле сдерживая едкий сарказм.
– В целом, да, – беззаботно подаёт голос Лиретт. – Это была бы хорошая шутка с его стороны. Но, конечно же, не для всех, – слегка сконфуженно добавляет она, опустив свой взгляд, а я встречаюсь с понимающими теплыми глазами Лаэты.
Конечно же, не для всех… Я на собственной шкуре во всех красках прочувствовала смысл высказывания «быть никак все», которое для меня скорее выступает как «в семье не без урода», но я всеми силами пытаюсь его перекроить в «раз в год и палка стреляет», но пока безуспешно.
