— Как мило, — протянул Реми скучающим тоном.
— Мы пришли сюда, чтобы отдохнуть от Энчантры, — отчеканил Роуин. — Так что не порть всё к чертям.
— Не уверен, что здесь лучше, — вставил Уэллс.
— И… я пришёл повидать мать, — добавил Роуин. — Думаю, она должна услышать о нашей свадьбе. От меня.
— О, только не это, — проворчал Реми, поднимаясь. — Я пошёл спать.
Кулаки Роуина сжались, и Женевьева, прикусив губу, осторожно коснулась его предплечья. Он немного расслабился. Совсем чуть-чуть.
— Мать не спит, я только что был у неё. Отец тоже где-то поблизости. Я как раз вернулся сегодня из Ноктурнии, — сообщил Уэллс.
— Мы слышали, — отозвался Роуин, внимательно глядя на брата. — Что-то интересное в сердце Ада?
— Больше, чем ты думаешь, — тихо ответил Уэллс. — Потом поговорим.
Роуин повёл Женевьеву по сквозняковому коридору. Внутри всё было либо чёрным, либо насыщенно-фиолетовым — цвет глаз самого Нокса, без сомнения его фирменный оттенок. Окна украшали витражи в пурпурных и чёрных тонах, бархатные шторы и жаккардовые дорожки были угольно-чёрными. Даже стены — тоже чёрные.
Роуин остановился перед изысканной дверью в конце коридора. И просто стоял, глядя на неё.
— Роуин? — прошептала она.
Он молчал почти минуту, прежде чем заговорить:
— Я не был здесь так давно… Не знаю, насколько хуже ей стало…
Женевьева коснулась тыльной стороны его ладони:
— Ты не один.
Он бросил на неё взгляд. В его глазах блестело что-то неразличимое — страх, благодарность, а может, и то и другое. Он только кивнул и поднял руку, чтобы постучать.
Пауза. Потом:
— Войдите.
Роуин открыл дверь, и Женевьева сразу почувствовала — в этой комнате живёт боль. Воздух был пропитан запахом смерти, а нос жгло от стерильной, кислой вони. Сквозь чёрный полог, спадающий с балдахина, она разглядела женщину. На ней была алая ночная рубашка, и, если бы не болезненная худоба, она была бы точной копией портрета из Энчантры. Теперь Женевьева поняла, что имел в виду Роуин, говоря, что Грейв — её вылитая копия.
— Ремингтон? — нахмурилась женщина, а потом ахнула.
Женевьева увидела, как по её лицу прошли узнавание и недоверие, когда Роуин отодвинул полог и опустился на колени рядом с кроватью.
— Привет, мама. Надеюсь, я не в самое неподходящее время, — мягко сказал он.
Потом он сказал что-то на их родном языке, кивнув в сторону Женевьевы, стоявшей у изножья кровати.
— О, Роуингтон… — по её щекам потекли слёзы. — Ты правда здесь?
Он не отводил глаз от Женевьевы:
— Да. Я здесь. А это моя подруга.
Женевьева шагнула вперёд, и мать Роуина перевела взгляд на неё. Её губы дрогнули в улыбке.
— Привет, милая, — прошептала она. — Я Вира.
Женевьева кивнула:
— Очень приятно. Я Женевьева.
— Роуингтон никогда никого не приводил ко мне. Ты, должно быть, особенная. Как тебя зовут полностью? Женевьева…?
— Силвер, — сказал Роуин.
Вира выпрямилась:
— Ты хочешь сказать…
Роуин кивнул:
— Мы с Женевьевой поженились. Несколько дней назад.
— Мы, кстати, так и не обсудили, чтобы я брала его фамилию, — заметила Женевьева. — Всё произошло слишком быстро. Думаю, это он должен взять мою. Роуингтон Гримм. Звучит ведь неплохо, правда?
— Не будь нахалкой, — буркнул он.
— Ты обожаешь, когда я нахалка, — протянула она с улыбкой.
Вира взглянула на неё с заговорщическим прищуром:
— Ты очаровательна.
Женевьева расплылась в улыбке:
— Благодарю вас.
Роуин фыркнул:
— Не верьте ей, мама. Она с самого начала была сущим бедствием.
Женевьева фыркнула в ответ, но не успела съязвить — Виру сотряс приступ кашля. Она задыхалась, её тело сотрясалось в судорогах, чёрная как чернила кровь расплескалась по ладоням и простыням. Роуин отвернулся, закрыв глаза, словно видеть это причиняло ему физическую боль.
— Прости, дорогая, — прошептала Вира, когда приступ закончился. — Сейчас хуже всего. Когда действие лекарства подходит к концу. Лучше приезжай ко мне после Охоты. Тогда я в самом расцвете. Даже вставать могу.
Роуин поморщился:
— Мы дадим тебе отдохнуть, мама. Береги силы.
Вира сжала его ладонь:
— Возвращайся скорее.
— Я тоже скучал, — ответил он, но никаких обещаний не дал.
Тем не менее Виру, казалось, устроил и этот ответ. Она повернулась к Женевьеве и кивнула ей:
— Было чудесно с тобой познакомиться, дорогая. Добро пожаловать в семью.
У Женевьевы сжалось сердце. Она ответила кивком:
— Мне тоже было очень приятно.
Как только за ними закрылась дверь, Женевьева повернулась к Роуину:
— Почему ты не отдал ей подарок?
— Что?
— В той лавке. Ты что-то купил. Я думала, это для неё.
Он вздохнул, сунул руку во внутренний карман жилета и достал маленькую коробочку:
— Я хотел подождать, пока мы вернёмся в Энчантру.
Её дыхание сбилось:
— Ты… ты купил подарок мне?
Он протянул ей коробочку:
— С днём рождения, непоседа.
Она осторожно взяла её и приоткрыла крышку.
— Роуин… — прошептала она, едва не выронив.
На чёрном бархатном ложементе лежал тонкий золотой браслет. Между белыми и чёрными бриллиантами, выложенными по краям, была выгравирована надпись:
— Дай, — сказал он, вынимая браслет, чтобы застегнуть его на её запястье.
