Женевьева бросилась к нему, обвив руками его шею. Он прижал её к себе, крепко-крепко, уткнувшись лицом в её волосы.
— Спасибо, — прошептал он. — Что пошла со мной к ней.
Она кивнула. Она поняла. Людям больно терять близких — это занимает месяцы, иногда годы. Но каково это — смотреть на умирание любимого человека сквозь вечность?
Он чуть отстранился, чтобы коснуться её губ лёгким, долгим поцелуем.
— Роуин? — позвала она, когда они уже возвращались по коридору.
— Да?
Но прежде чем она успела сказать хоть слово, по замку прокатился мучительный, отчаянный крик.
Глава 38. ТРАГИЧЕСКИЙ КОНЕЦ
Севин появился в Аду, и он вопил как резаный. Его живот и грудь были залиты кровью, но кричал он не от ран. Каждый дюйм его кожи бурлил и дымился, словно его окунули в чан с кислотой. Женевьеве пришлось подавить рвотный позыв, чтобы не вывернуть всё содержимое желудка на ковёр рядом с ним.
Роуин, однако, даже глазом не моргнул. Он снял плотное одеяло с кресла в углу гостиной и бережно укутал тело брата, которое продолжало содрогаться в судорогах. Затем взял его за руку — и просто держал. Несколько минут спустя к ним присоединились Уэллс и Реми.
— Что происходит? — тихо спросила Женевьева.
— Вот что бывает, когда Охотничий клинок пронзает нам сердце, — пояснил Реми.
— Это очень больно, — добавил Уэллс, будто это не и так было очевидно.
Севин снова завыл от боли. Севин, вечно с ухмылкой и ехидным словом наготове. А теперь он был бледен, глаза остекленели, лицо перекошено от агонии, снова и снова сотрясающей его тело.
— Как долго это длится?
— Иногда часами, — сказал Уэллс.
Реми с Уэллсом вышли, оставив её и Роуина наедине с Севином, который всё ещё содрогался от боли. Прошло около получаса, прежде чем он затих — хоть и продолжал сжимать руку брата.
Вдруг в комнате появился Нокс. Он едва ли удостоил Севина взглядом и кивнул Роуину.
— Идём, — скомандовал он.
Женевьева скривилась от отвращения:
— Это не может подождать?
— Нет, — бросил Нокс и исчез.
Роуин осторожно освободил свою руку из пальцев Севина и поднялся.
— Побудешь с ним? — попросил он.
— Конечно, — кивнула она.
Когда они ушли, Женевьева подошла ближе и опустилась на колени возле Севина. Она осторожно взяла его большую ладонь и зажала между своими. Он с усилием приоткрыл глаза.
— Быть бессмертным — это привилегия, правда ведь? — прохрипел он.
Она грустно улыбнулась:
— Я так никогда не думала.
Он попытался кивнуть, поморщившись от боли:
— И правильно. Смертные — счастливчики. Вы живёте, вы любите, вы умираете. А жить вечно — это бесконечное время, чтобы другие причиняли тебе боль.
— Я думала, серьёзным у вас считается Грейв, — попыталась пошутить она.
— Ах да, точно. Я же только что умер. Но ничего, скоро вернусь к исполнению своих обязанностей семейного шута.
Она начала медленно и нежно поглаживать тыльную сторону его ладони круговыми движениями. Севин чуть сжал её руку в знак одобрения — мол, продолжай.
— Если Грейв — серьёзный, а ты — шут, то кто остальные? — предложила она, стараясь отвлечь его от боли. — Придумай всем титулы.
— Ковин — плохиш, — прохрипел Севин. — Или развратник. Что звучит веселее.
Она вспомнила его раздвоенный язык и скандальную связь с какой-то Несса Серпентайн:
— Согласна. Он меня действительно напугал в первый день.
— Правда? — приподнял бровь Севин. — Чем же?
Она покраснела:
— Я… э… увидела, как он… режет себя?
Севин дёрнулся в болезненном, но всё же смехе:
— А, ты увидела, как он выпускает.
— Что?! — пискнула она. — В смысле… он… ты хочешь сказать—?
Он попытался улыбнуться:
— Нет-нет, не в том смысле. Мы — Кровавые Призраки. Наша магия накапливается в крови. Если не выпускать её время от времени, всё может плохо закончиться. Мы, конечно, ещё и пьём кровь, но это отдельная история.
— Да, ваши присоски. Вы ведь у вампиров это унаследовали, да?
— Да, — кивнул он с болезненной гримасой. — Хотя, пожалуй, стоило позволить тебе верить в то другое. Ковин бы с этого ухахатывался.
— Ты опасен для общества, — проворчала она.
— А ты ужасно мила, когда краснеешь, — подмигнул он.
— Перестань со мной флиртовать.
— Ах да, совсем забыл, у тебя же теперь глаза только на Роуингтона. Романтика и всё такое.
Теперь засмеялась она:
— В каком мире Роуин — романтик?
— В том, где он чуть не отгрыз мне голову, когда ты исчезла в том зеркале в лесу. И поклялся, что не уйдёт с места, пока не вернёт тебя, — сказал Севин. — Я, честно говоря, думал, ты пропала навсегда. Не говоря уж о том, как он переломал почти все кости в теле Седрика Ретблейда после того, как тот тебя загнал в угол на маскараде. Он утверждает, что мы вдвоём его прикончили, но на самом деле всё, что я сделал — свернул ему шею, чтобы прекратить его мучения.
— Очень драматично, — одобрила Женевьева, представив себе картину. А потом, спустя мгновение, спросила: — Севин?
— Да, милая?
— Можно я задам тебе вопрос?
— Это уже был вопрос, — заметил он.
— Клянусь, ты и твои братья — самые невыносимые люди во всей вселенной, — вздохнула она.
Уголки его губ приподнялись в слабой улыбке:
— Мы это заслужили.
Справедливо.
Женевьева прикусила губу:
