Закончив с рождественскими покупками, он понял, что писать курсовую по выбранной теме не собирается, а к работе над другой просто не готов. Больше в этом унылом городишке делать было нечего, так что ничего не оставалось, кроме как идти домой.
Войдя в гостиную, он увидел мать плачущей — подумать только! — над рождественским чулком.
— Не беспокойся, мама, — сказал он. — Ты весь год вела себя хорошо, так что на этот раз в чулке угля не будет.
Коротко рассмеявшись, она быстро запихала чулок обратно в коробку. Только теперь Питер понял, чей он.
— Мама, — проговорил он, не в силах сдержать укоризненный тон. — Эндер вовсе не умер — он просто в Боевой школе. (Поднявшись со стула, мать направилась в кухню.) — Мама, с ним все в порядке.
Она повернулась к нему, и глаза ее яростно вспыхнули, хотя голос оставался спокойным.
— Вот как? Ты что, получил от него письмо? Или он тебе звонил? А может, администрация школы прислала тебе секретный отчет, который не предоставляется родителям?
— Нет, — ответил Питер, с трудом сдерживая досаду.
— В таком случае ты даже не знаешь, о чем говоришь, — язвительно усмехнулась мать, и ее презрительный тон еще больше раздосадовал Питера.
— Можно подумать, оттого, что ты гладишь этот чулок и рыдаешь над ним, что-то изменится.
— До чего же ты мерзкий тип, Питер, — бросила она, проходя мимо.
Он последовал за ней в кухню.
— Могу поспорить, в Боевой школе тоже вешают рождественские чулки и кладут в них игрушечные космические корабли, которые издают крутые звуки стрельбы.
— Мусульмане и индусы, которые там учатся, уж точно по достоинству оценят рождественские чулки, — усмехнулась мать.
— В общем, мама, чем бы они ни занимались на Рождество, Эндер по нас скучать вряд ли станет.
— Может, ты бы и не стал, но это вовсе не значит, что не станет он.
Питер закатил глаза.
— Естественно, я скучал бы по вас.
Мать промолчала.
— Я вполне нормальный парень, как и Эндер. Просто ему некогда скучать и он вполне справится. Он привыкнет. Человек привыкает к чему угодно.
Медленно повернувшись, мать дотронулась до его груди, а затем подцепила пальцем за ворот рубашки и привлекла к себе.
— К потере ребенка невозможно привыкнуть, — прошептала она.
— Он же не умер, — возразил Питер.
— Все равно что умер, — сказала мать. — Я никогда больше не увижу того мальчика, который покинул этот дом. Я никогда не увижу его ни семилетним, ни девятилетним, ни одиннадцатилетним. Я не буду помнить его в этом возрасте — он останется лишь в моем воображении. Все будет точно так же, как и у родителей умерших детей. Так что пока ты, Питер, хоть чуть-чуть не научишься разбираться в простейших вещах — к примеру, в человеческих чувствах, — может, тебе лучше просто заткнуться?
— И тебе счастливого Рождества, — ответил Питер и вышел.
Его собственная комната показалась ему странно чужой и пустой. В ней не было ничего, что как-то отражало бы его личность. То было сознательное решение с его стороны — любое проявление индивидуальности дало бы преимущество Валентине в их бесконечной дуэли. Но сейчас, когда в его ушах все еще звучали материнские обвинения в бесчувственности, спальня казалась ему настолько стерильной, что он возненавидел того, кто предпочел в ней жить.
Вернувшись в гостиную, он полез в коробку с рождественскими чулками и извлек всю кучу. Мать вышила на каждом чулке их имена и символические картинки. На его собственном чулке был изображен космический корабль, а на чулке Эндера — паровоз. Ирония судьбы: придурок Эндер оказался в космосе, а он, Питер, застрял на Земле с ее паровозами.
Сунув руку в чулок Эндера, Питер заговорил, изображая куклу-перчатку:
— Я самый любимый у мамочки, и я был очень, очень хорошим!
В чулке что-то болталось. Засунув руку глубже, Питер вытащил пятидолларовую монету — никель, как ее называли, хотя эта стоила в десять раз дороже той, давно вышедшей из употребления, монетки.
— Что, подворовываешь из чужих чулков? — спросила мать, стоя в дверях.
Питер смутился, будто его в самом деле застали за преступлением.
— Чулок показался тяжелым, — ответил он. — Я просто посмотрел, что там.
— Что бы там ни было, оно все равно не твое, — весело бросила мать.
— Я и не собирался его себе оставлять, — сказал Питер. Хотя, естественно, он именно так бы и поступил, предполагая, что о монетке просто забыли и никто ее не хватится. Но именно над этим чулком рыдала мама. И она точно знала, что там лежал никель. — Ты что, все так же каждый год что-то кладешь в его чулок? — недоверчиво спросил он.
— Чулки наполнял Санта, — ответила мать. — Я тут ни при чем.
Больше всего пугало то, что в ее голосе не слышалось ни малейшей иронии. Кто знает, может, она и впрямь в это верила?
— Ох, мама… — покачал головой Питер.
— Тебя это никак не касается, — сказала она. — Не лезь не в свое дело.
