Балансируя на грани сна и бодрствования, он знал, чьи сны привидятся ему этой ночью, – Шалома Кржацека, человека, чью внешность и биографию он выучил наизусть, хотя теперь некоторые даты и подробности утонули в тумане истинных воспоминаний. Сол никогда не был в Варшавском гетто, но теперь же он видел его каждую ночь – толпы людей, бегущих под автоматным огнем к канализационным трубам, ползущих в потоках экскрементов по черным сужающимся проходам, одновременно посылая проклятья и молясь, чтобы впереди никто не умер и не закупорил путь... Сотни перепуганных мужчин и женщин, проталкивающихся в арийскую канализационную систему, проходящую под стенами и колючей проволокой. Кржацек выводил своего девятилетнего внука Леона, а сверху на них лились экскременты немцев и плавали вокруг, в то время как уровень воды все поднимался, грозя задушить и затопить их... Наконец впереди показался просвет, но позади Кржацека уже никого не было – он выполз один под лучи арийского солнца и, развернувшись, заставил себя вновь вернуться в трубу, по которой полз две недели. Вернуться, чтобы отыскать Леона.
Зная, что это приснится ему с самого начала, Сол смирился и заснул.
Тони Хэрод наблюдал за прибытием Вилли. За час до захода солнца реактивный самолет мягко опустился на взлетную дорожку, расчерченную тенями высоких дубов. В конце взлетной полосы, в маленьком терминале с кондиционерами собрались Барент, Саттер и Кеплер. Хэрод почему-то засомневался, что Вилли окажется в самолете, и чуть не раскрыл от изумления рот, когда в терминале возникли фигуры Тома Рэйнольдса, Дженсена Лугара и самого Вилли Бордена.
Остальные, похоже, отнеслись к этому совершенно спокойно. Джозеф Кеплер принялся знакомить всех, словно сам был старым другом Вилли. Джимми Уэйн Саттер поклонился и загадочно улыбнулся, пожимая ему руку. Лишь Хэрод продолжал стоять, выпучив глаза, пока Вилли, обратившись к нему, не усмехнулся:
– Вот видишь, друг мой Тони, остров – это и есть рай...
Барент более чем любезно поздоровался с Вилли и дипломатично взял продюсера под локоток. На Вилли был вечерний костюм – фрак и черный галстук.
– Как же долго ждали мы этого удовольствия! – улыбнулся Барент, не выпуская руки Вилли из своих ладоней.
– Да, воистину, – улыбнулся в ответ тот. Вся процессия двинулась к особняку в сопровождении картов для гольфа, подбиравших по дороге прислугу и телохранителей. Мария Чен, просияв, встретила Вилли в Главном зале и расцеловала его в обе щеки.
– Билл, как мы рады, что вы вернулись. Мы так скучали.
– Я тоже скучал по твоей красоте и проницательности, дорогая. – Вилли галантно поцеловал ей руку. – Если ты когда-нибудь устанешь от дурных манер Тони, пожалуйста, поразмысли над тем, чтобы стать моей сотрудницей, – и его выцветшие глаза озорно блеснули.
Мария Чен рассмеялась и сжала его руку.
– Надеюсь, скоро мы все снова начнем работать вместе, – сказала она.
– Возможно, даже очень скоро, – кивнул Вилли и, взяв ее под локоть, последовал за Барентом и остальными в столовую.
Обед превратился в настоящий банкет, длившийся до начала десятого. За столом присутствовало более двадцати человек – лишь Тони Хэрод взял с собой секретаршу, но затем, когда Барент встал из-за стола и направился в Игровую комнату в западном пустом крыле особняка, к нему присоединилось только четверо.
– Мы ведь не сейчас начинаем? – осведомился Хэрод с некоторой тревогой. Он не имел ни малейшего представления, сможет ли использовать ту женщину, привезенную из Саванны, остальных же суррогатов он и вовсе не видел.
– Нет, пока нет, – ответил Барент. – Мы по традиции обсуждаем в Игровой комнате дела клуба и лишь после этого выбираем объектов для вечерней Игры.
Хэрод огляделся. Помещение выглядело впечатляюще – напоминало одновременно библиотеку, английский викторианский клуб и кабинет: две стены с балконами и лестницами были заставлены стеллажами с книгами, вокруг – мягкие кожаные кресла с настольными лампами, посередине бильярдный стол, у дальней стены – массивный круглый зеленый стол, освещенный единственным светильником. Пять кожаных кресел, окружавших его, утопали в тени.
Барент дотронулся до кнопки на скрытой панели, и тяжелые шторы бесшумно поползли вверх, открывая тридцатифутовое окно, выходящее в залитый светом сад, и длинный, мерцающий японскими фонариками коридор Дубовой аллеи, Хэрод не сомневался, что стекло было непроницаемым с внешней стороны и, уж конечно, пуленепробиваемым.
Барент поднял руку ладонью вверх, словно демонстрируя помещение и открывающийся из окна вид Вилли Бордену. Продюсер равнодушно кивнул и опустился в ближайшее кресло. Верхний свет превратил его лицо в морщинистую маску, оставляя глаза в тени.
– Очень мило, – произнес он. – Чье это кресло?
– Э-э.., было.., мистера Траска, – ответил Барент. – Но вполне логично, что теперь оно станет вашим.
