«Если лучевик в ящике, — подумал Марстон, не обращая внимания на явственно прозвучавшее предостережение, — мы еще посмотрим, кто из нас веселее шутит».
— Давайте прекратим эту игру, мадам… не знаю, как вас там, — сказал он вслух. — Кем бы вы ни были, актриса из вас никудышная. Энн ни за что не пришла бы ко мне с пирогом в разгар торгового дня. И она никогда не называет меня «милым». А если и этих… мелочей недостаточно, я ведь опять могу перезвонить Бартоломью и все-таки пригласить мадам Хендриксон к аппарату!
— Ладно, ваша взяла, господин Марстон, — произнесла та вдруг огрубевшим голосом. — Я не мадам Хендриксон. Более того, я не женщина. И не человек.
Беспокойство мадам Эйлер вполне можно было понять. Сгустились осенние сумерки. Лишь далеко на окраине квартала дотлевал закат, отражаясь в стеклянном куполе Вокзала Снов. Муж только что вернулся с работы и опять ушел. А дочь, надо полагать, задержалась у кого-то из подружек. В последнее время Келли что-то слишком увлеклась этими функерами. За уши ее не вытащишь. Может, стоит уговорить Густава, чтобы он купил какой-нибудь простенький, чтобы дочка играла дома? Правда, в последнее время муж стал задумчив, а иногда даже нелюдим. Что с ним происходит, мадам Эйлер не понимала, а вопросов не задавала. Так уж была воспитана. У мужчин свои дела, у женщин свои. Вот только где шлындает эта несносная девчонка?
Если бы Флора Эйлер знала, где шлындает ее гимназистка-отличница, она бы упала в обморок. Однако в воображении добропорядочной матери рисовалась благостная картинка. Келли сидит в чистенькой уютной детской своей гимназической подружки в окружении кукол и котят, на окнах — легкие кружевные занавески, а на ковре — изящные механические игрушки, танцующие старинный гавот под простенькую мелодию, которую вызванивают крохотные колокольчики и молоточки…
С низкого кирпичного свода, под которым не всякий взрослый смог бы разогнуться в полный рост, капала вода. Луч светосильного фонаря метался по стенам, отблескивая в фестонах паутины, которая медленно колыхалась под черными отверстиями воздуховодов. Келли двигалась быстро и бесшумно, как полагается разведчице, и вместе с тем не сводя внимательного взгляда с бесконечных черных змей, что вились вдоль штрека. Она осматривала силовые жилы, стараясь не пропустить ни малейших признаков кремниевой чумы. Чтобы попасть в этот тоннель, бедовой девчонке пришлось пройти долгий путь, ради которого она сменила скучное гимназическое платье, серые теплые чулки и уродливые туфли на кожаные штаны, куртку и крепкие башмаки с высокой шнуровкой. Для переодевания у нее был особый закуток в доме, о существовании которого не подозревала даже мама. В этом же закутке Келли хранила удобный ранец, прошитый металлическими нитями, в котором лежал фонарь, моток веревки, пояс с метательными ножами и разная другая мелочь.
Только в этой экипировке юная Келли Эйлер чувствовала себя счастливой и свободной. Переодевшись, она переставала быть послушной дочерью, примерной гимназисткой и вообще пай-девочкой. Она становилась Келли-разведчицей, грозою кремниевой чумы, «людей кремния», ну или хотя бы кремрыс. О последних знали только юные разведчики и почему-то не спешили поделиться этим знанием со взрослыми. Может быть, боялись, что те запретят им шастать по штрекам, эстакадам, виадукам и прочим местам, мало подходящим для детей? А может быть, думали, что им не поверят и перестанут доверять добытым юными разведчиками сведениям? Ну или, может быть, потому, что хотели оставить что-нибудь для себя. Ведь это так интересно, высмотреть поблескивающую чешуйками слюды тварь и одним броском пригвоздить ее метательным ножом к осклизлой стене.
Сами по себе кремрысы были существами безобидными, даже пугливыми, но они прогрызали оболочку светосиловых жил, делая их доступными для кремниевой чумы. Именно поэтому разведчики считали своим долгом уничтожать их, внося свой вклад в борьбу с заразой. Конечно, Келли мечтала о схватке с самими «людьми кремния». Уж для них бы она ножей не пожалела. Отомстила бы за покалеченную ногу дяди Бриджа и уж тем более за смерть дяди Постума. Юная разведчица больше всего боялась за отца. Когда он со своей группой уходил на охрану чистильщиков, Келли истово молилась Хранителю Древа, чтобы он защитил папу, хотя особой набожностью не отличалась. И когда Густав Эйлер возвращался целым и невредимым, она обязательно привязывала самую красивую ленточку к домашнему Древу.
