Енисей! Какой сибиряк не встрепенется, услышав это слово. Любит он этого неистового богатыря, сурового, могучего, прекрасного в своей дикой красе, которая поразительно оттеняет величие тайги, гор и степей сибирских, точно так же как раздолье Волги дополняет и украшает картину необъятной русской равнины. За то еще любит сибиряк свой Енисей, что видит он на его берегах удаль, которая раньше и во сне не снилась. Это удаль свободного и трудолюбивого народа, создающего по воле партии удивительные города в тундре, закладывающего первые виноградники в минусинских степях, победившего вечную мерзлоту и таежную глухомань. Такой народ скоро заставит самого неистового сибирского богатыря работать в турбинах гигантских электростанций! И не одним только сибирякам дорог Енисей. Где бы советский человек ни родился, где бы ни вырос — попав сюда, он не может не полюбить полную, умную, смелую жизнь на берегах великой сибирской реки. И если в жилах гостя Сибири течет горячая кровь строителя, мечтателя, творца, он быстро найдет здесь дело по сердцу, чтобы эта жизнь стала еще ярче, полнее, радостнее.
…Мне лет шесть или семь, и я первый раз плыву на пароходе. Капитан — наш знакомый. Мне можно заходить к нему в каюту. Там на полу лежит пушистая белая шкура. Это белый медведь. В каюте много других интересных вещей: рога северных оленей, обросшие шерстью, большие блестящие часы, бинокль, картинки, на которых нарисованы корабли, плывущие по волнам.
Река, по которой мы путешествуем, очень большая. Все на пароходе говорят, что теперь наводнение. Я вижу крыши деревенских изб, торчащие прямо из воды. Между ними плавают на лодках. Вот чудеса! Солнце светит тускло, на него не больно смотреть: это потому, что горит тайга. Когда ветер дует с берега, от дыма слезятся глаза, но зато он отгоняет комаров, которые так и вьются над пароходом. Вечером на лесные пожары смотреть очень интересно: как будто в горах бежит много золотистых змеек.
Один раз на пароходе стали кричать: «Медведь! Медведь!» Мы с сестрой, конечно, выскочили из каюты. И верно, недалеко плыло что-то черное. Капитан принес ружье и стал целиться. Сестра зажала уши. Капитан стрелял два раза, но промахнулся. А останавливать пароход не стали. Капитан сказал, что косолапый мишка, видно, удирал от пожара на другой берег. Он сказал еще, что весной медведь линяет, шкура у него все равно никуда не годится и поэтому не стоило даже хорошенько прицеливаться. Наверное, капитану было обидно за свой промах.
С этой поездки и началось мое знакомство с Енисеем.
Мы жили тогда в Красноярске — самом большом городе на этой реке. Но, по правде сказать, это был небольшой город. Шумнее всего бывало на вокзале, когда встречали поезд, на базарной площади и на пристани. Около пристани было особенно людно: постоянно толпились рыбаки, ломовые извозчики привозили какие-то ящики, откуда-то издалека приходили пароходы. Грузчики ухали хором: «Эх, раз! А ну, давай», а когда дела не предвиделось, играли с извозчиками в шашки, причем шашечных досок не было, черные и белые клетки вырезались прямо на деревянном тротуаре, и прохожим приходилось обходить играющих.
Едва наступала весна, мы, школьники, бегали после уроков на реку узнавать, не тронулся ли лед. Да что школьники! Когда городская электростанция начинала тревожно гудеть на каланче ударяли в набат, возвещая о ледоходе, все горожане, даже старики, спешили к реке. Было жутко и весело смотреть, что там делалось. Огромные, толстые льдины громоздились выше двухэтажного дома, с грохотом разламывались, выползали на берег, разворачивали камни набережной. В толпе ахали, а старики говорили, что это еще что — им доводилось видеть и не такие ледоходы.
Ниже города лед иногда застревал в мелкой протоке. Между берегом и островом получалась ледовая плотина, вода начинала быстро прибывать, заливая огороды и домики окраин.
Тогда на гору вблизи военного городка выезжали артиллеристы и начинали палить из пушек. Снаряды помогали реке рвать преграду.
Но вот река уносила последние льдины, и сразу становилось теплее. У моего товарища была лодка, длинная и узкая, как индейская пирога. Белой краской на ее носу было написано «Аэлита». Мы плавали по реке возле города. Интереснее всего было переплывать на остров и, оставляя следы на влажном песке, играть в дикарей и Робинзона.
Иногда мы отваживались и на далекие плавания, и тогда перед нами открывались красивые окрестности города. С лодки хорошо была видна дорога на дачи, высеченная в скалах левого берега. По ней мчались игрушечные велосипедисты. Мы знали, что высокая гора за рекой, напоминающая потухший вулкан, называется Черной сопкой. А вот далеко в реку выдается, точно нависая над водой, скала: это Шалунин бык. Быками на Енисее называют выдвинувшиеся в реку утесы. У быка вода бурлит, кипит, крутит воронками. Туда нельзя подплывать на лодке — мигом перевернет.
В школе учитель географии Вениамин Иванович сказал нам, что Енисей очень велик и что его длина — это я хорошо запомнил — 3807 километров.
Вениамин Иванович рассказывал, что, кроме Красноярска, на Енисее стоят еще два города — Минусинск и Енисейск, что иногда пароходы спускаются вниз по реке, где лишь крохотные рыбацкие поселки разбросаны среди безлюдной тундры. Однажды в конце урока он достал какую-то книжку и начал читать:
— «Не в обиду будь сказано ревнивым почитателям Волги, в своей жизни я не видел реки великолепнее Енисея. Пускай Волга нарядная, скромная, грустная красавица, зато Енисей — могучий, неистовый богатырь, который не знает, куда девать свои силы и молодость. На Енисее… жизнь началась стоном, а кончится удалью, какая нам и во сне не снилась».
Вениамин Иванович сделал короткую паузу и продолжал громко и как-то особенно торжественно:
