— Я чувствую ветер, хотя он совсем не дует. Постоянно новые впечатления, очень волнующе. Там! Дерево! Там — ещё одно дерево! Удивительно! Я и понятия не имела, что я упускаю. Жизнь до сих пор проходила мимо меня.
— К этому привыкаешь, — ответил Энзель. — Ты уже нашла место, куда мы тебя посадим?
— Нет. Можно ещё дальше?
Сколько бы цветок ни говорил, было очевидно, чего он хочет. Или, вернее: чего он не хочет. Прежде всего, она больше не хотела прозябать среди всех этих чужеродных растений, она искала более умеренную среду. С инстинктом, которым может обладать только растение, она направляла Энзеля всё дальше и дальше в местности, где росла знакомая лесная флора.
— Смотри — дуб! — крикнул Энзель.
— Там — крапива! — ответила Крете.
— Теперь налево! — скомандовала орхидея.
Ни Энзель, ни Крете не смогли бы назвать растение, которое теперь всё чаще встречалось на их пути, — Флоринтийская Богородичная Соломка, — но они часто видели его в рощах своей родины. Там были и августовские цветочки, и подмаренник, шафрановая цимелла и восточнозамонийский придорожник. Трава была зелёной, а кора большинства деревьев — коричневой. Сумерки уже давно сгустились, но окружающий лес снова стал таким знакомым, что Энзель и Крете воспрянули духом. Больше никаких танцующих папоротников, в основном успокаивающая зелень листвы, ели и дубы. Они решили разбить ночной лагерь. Энзель выкопал небольшую ямку, в которую они временно посадили орхидею. («Но только временно!» — ворчал цветок и указывал на несколько чёрных грибов, которых он не мог принять в качестве постоянных соседей.)
Затем брат и сестра улеглись на лесную подстилку, а орхидея нежно раскинула над ними свои листья. Наступила третья ночь, и на этот раз Энзель и Крете решили (каждый про себя, чтобы не пугать другого) не спать. Крете то и дело щипала себя за руку, а Энзель, как настоящий часовой, чьей задачей была повышенная бдительность, сосредоточился на звуках леса. Через полчаса они оба крепко спали.
Ни Энзель, ни Крете, ни орхидея не услышали, как что-то в лесу проснулось, чтобы выйти на охоту. Они не услышали, как оно, потрескивая и хлюпая, выросло из земли. Сначала послышалось глубокое хлюпанье, прерывистый звук, затяжной и нереальный. Затем по лесу разнёсся высокий, тонкий звук, словно из стекла. Брат и сестра проснулись вместе с орхидеей.
— Кто-то музыку играет, — прошептал Энзель.
— Ты это называешь музыкой? — Крете вздрогнула.
— Я знаю этот звук, — сонно пробормотала орхидея. — Как же я его ненавижу.
Звук становился всё выше, громче, пронзительнее. Везде в подлеске что-то шуршало, со всех сторон раздавалась встревоженная возня мелких животных, птицы с криками метались в панике. Над всем этим висел этот бестелесный и бездушный звук, казавшийся неземным.
Крете попыталась определить для себя, что не так с этим голосом. Слово "неправильный" не подходило, он пел не фальшиво, а — задом наперёд! Вот что это было, голос, казалось, не издавал звуки, а
Крете закрыла уши руками, но пение от этого ничуть не убавилось. Её до смерти напугало то, что оно проникало сквозь её руки, ничем не задерживаемое. Оторванный от всех остальных звуков, он казался ещё более жутким и беспощадным. Крете опустила руки.
Затем они увидели маленькие огоньки. Воздух вокруг них внезапно наполнился ими, сначала Крете подумала, что это светлячки или блуждающие огоньки, но потом она увидела, что это прозрачные скелеты маленьких лесных животных, лягушек, мышей, змей, белок, дятлов и филинов.
Летающие скелеты издавали жалобные, плаксивые, отчаянные звуки, которые усиливались по мере того, как высокий звук становился всё выше и громче. Призрачные видения образовали единый поток, словно управляемый какой-то далёкой силой. Ещё один, хлюпающий звук примешался к нарастающей какофонии. Поток стонущих и скулящих скелетов исчез между деревьями, и наконец всё резко и неожиданно оборвалось: скелеты улетели, и вместе с ними их плач и высокий потусторонний звук.
— Что это было? — спросила Крете.
Энзель убрал руки от лица и увидел лишь темноту.
— Я не знаю.
— Я тоже не знаю, — сказало растение. — Но я часто это видела. Думаю, в лесу есть что-то, что высасывает души.
— Что высасывает души? — От этой мысли маленькое сердечко Энзеля похолодело.
— Не думайте об этом, иначе вы и глазом не сомкнёте этой ночью.
У брата и сестры и так пропало всякое желание спать. До конца ночи Энзелю и Крете не нужно было прикладывать никаких усилий, чтобы снова не заснуть.
Когда рассвело, они выбили росу с одежды, выкопали орхидею и отправились в путь.
— Налево! — скомандовал цветок.
— Направо!
— Прямо!
— Поднырнуть!
— Теперь резко направо!
