Она плюхнулась в кресло и стала сердито читать писанину Ньегеса. Ира пришла в кабинет к Шилову подкормить его, у нее немного улучшенный паек военврача второго ранга. Шилов шутит про то, как они должны были ехать в санаторий «Красная весна», а приехали в санаторий «Блокадная осень». Следуют кадры кинохроники блокадного Ленинграда. И снова Шилов, Разгуляев и Энгель проводят операцию, а по радио звучит сигнал воздушной тревоги. Разгуляев шутит о том, что давненько они не были в бомбоубежищах и ресторанах.
— Скальпель... — ворчит Энгель. — Я сама уже как скальпель.
Здесь следует потрясающая с технической стороны сцена, когда во время операции немцы бомбят и от здания больницы отваливается стена, из операционной можно шагнуть и выпасть на улицу.
Камера показывает распахнутую операционную со стороны улицы, затем — то со стороны улицы, то изнутри операционной. Шилов подходит к краю помещения, смотрит наружу. Раненый на операционном столе стонет. Шилов быстро возвращается к нему, отбрасывая ногой осколки стекол и обломки кирпичей, и продолжает оперировать. На переднем плане хирурги и медсестра над операционным столом, на заднем плане — происходящее на улице, видимое сквозь отсутствующую стену. Касаткин, как Грегг Толанд, использовал широкоугольный объектив и добился глубинного кадра не хуже, чем в «Гражданине Кейне» у Орсона Уэллса. Но только Орсона за это воспевали, а в «Голоде» у Незримова даже не сразу заметили.
Наступает страшная блокадная зима, одна за другой следуют сцены, показывающие голодный город. Одна из самых пронзительных и одновременно рискованных — с семейством доктора Орлова, давнего шиловского приятеля.
В квартире Орловых на кровати лежит Орлов, высохший, как скелет, но с толстыми отечными ногами, не бритый, закутанный в тряпье. Актер Анатолий Адоскин. На другой кровати лежат его жена Инна и дочь Надя. Худющие актрисы Ольга Цейсс и Лена Санаева. В дверь стучатся.
В дверь номера постучали, но властно, как стучат, когда пришли арестовывать.
— Не будем открывать, нас нет.
— Ну это совсем уж по-детски. — Марта отложила сценарий, встала и открыла дверь.
— Одиннадцать. Жена или не жена, а без паспорта никак.
— Да есть у меня паспорт, только я вам его не дам. Не беспокойтесь, ухожу.
Гестаповка удалилась, бормоча сердитую поэму о паспорте.
— Ну что же, Эол Незримов, прощайте.
— Я с вами.
Стояла белая ночь. Они попрощались с призраком Сережи Есенина и вышли к Исаакиевскому собору, молча обошли вокруг него. Настроение — хуже есенинского, когда тот писал кровью то, что сейчас процитировала Марта своим снова чарующим радиоголосом:
До свиданья, друг мой, до свиданья!
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.
Она резко повернулась к нему лицом, и он увидел, что она готова засмеяться.
— Вам весело?
Вместо ответа она подошла и первая поцеловала его в губы. Повторила сердечно и таинственно:
— Милый мой, ты у меня в груди.
Он стремительно ответил страстным поцелуем.
— Белые ночи, — сказал поцелуй, окончившись. — Мы можем бродить до утра, разговаривать, читать стихи, это так романтично.
— И время от времени целоваться.
— Раз в полчаса. Не чаще.
И они побрели молча мимо Александровского сада, Эол взял ее руку в свою, пальцы переплелись. Вышли к Медному всаднику.
— Какой там дальше экзаменационный билет? «На берегу пустынных волн стоял он, дум великих полн»?
Отсель грозить мы будем шведу.
Здесь будет город заложен... —
стала она читать, —
Назло надменному соседу.
Природой здесь нам суждено
В Европу прорубить окно,
Ногою твердой стать при море.
Сюда по новым им волнам
Все флаги в гости будут к нам,
И запируем на просторе.
— Еще не прошло полчаса?
— Нет, но это не важно. — И они распечатали второй страстный поцелуй. Пошли по Адмиралтейской набережной вдоль Невы. Говорить не хотелось, просто думали о том, что у них начинается новая жизнь. В этом прекрасном городе.
— А когда разводят мосты? — спросила она, проходя мимо Дворцового моста.
— После часу.
— Я бы хотела посмотреть.
— Что нам мешает? Бродить-то до утра.
— А с которого часа можно опять принимать гостей?
— Это-то мы и не спросили. Думаю, часов с семи.
— О, всего-то семь с половиной часов куролесить.
Свернули и вышли на Дворцовую площадь. Задрав головы, смотрели на Александровскую колонну.
— А там наверху ангел, — сказала Марта. — И он указывает на крест. Странно, что до сих пор не скинули и не поставили Ильича с кепкой и протянутой рукой.
Щелчок, механизм сработал: еще одно недоставленное сообщение младшему оперуполномоченному. Вот взять и рассказать ей, как его таскают на беседы.
Страшная сцена, как Орлов съедает один баночку с кашей, которую Шилов принес на всю семью Орловых. Дочь и жена потрясены, да и сам Орлов в шоке оттого, во что его превратил голод.
