— Огромное спасибо за оценку нашего труда. Эта награда по заслугам принадлежит не только мне, но и замечательному сценаристу Александру Ньегесу, похлопайте ему, вон он встает. А также — Георгию Жжёнову. И всем артистам. И оператору Виктору Касаткину. И прототипу главного героя — выдающемуся хирургу Григорию Терентьевичу Шипову. И конечно же моему дорогому учителю Сергею Аполлинариевичу Герасимову. А еще я хочу сказать, что самым ценным призом за наш фильм стало то, что мне вручила бывшая блокадница, — сохраненный ею хлебный паек, те самые сто двадцать пять грамм. Вот они у меня в кармане, как талисман.
Он извлек из кармана заветный сухарик и держал его на вытянутой ладони. Эффект превзошел ожидания — весь зал, как на пружинах, вскочил и стал бешено аплодировать блокадному хлебушку. Едва сдерживаясь, чтоб не зарыдать, Незримов вернул паек в карман пиджака и, поклонившись, отправился в свой третий ряд. Надо было непременно как-то пошутить, чтобы не расплакаться, и, садясь рядом с Арфой, он вытащил из ящика статуэтку:
— Вот что со мной происходит, когда я слышу твой любящий голос. У меня взмывает.
Испанец тотчас принялся лапать приз, даже изобразил, будто хочет оторвать кусок:
— Мне же должна принадлежать какая-то часть.
— Пусть он будет то у меня, то у тебя, — предложил Эол. — Когда я буду приходить к тебе в гости, буду приносить, а когда ты ко мне, будешь возвращать.
— Отличная идея!
Потом там же, во Дворце cъездов, шумел банкетище, Брежнев не пожалел деньжищ на угощение, он и сам помелькал на открытии и закрытии, Незримов удостоился его рукопожатия и даже мокрого поцелуя.
— Хорошее кино, — похвалил бровастый генсек. — Предлагаю, товарищи, режиссера Незримова переименовать. Пусть будет Зримов. Хорошо звучит: Эол Зримов. А имя молдавское?
— Нет, Леонид Ильич, древнегреческое.
— Так и у меня древнегреческое! Ну, поздравляю, поздравляю.
И Брежнев понес свою рюмку чокаться с кем-то еще.
— А я тебе говорила, что со мной у тебя теперь все будет как полет в космос! — ликовала жена.
Ньегес опять подколол:
— Ну, теперь ты не Эол, а Эонид!
Казалось, весь мир кино подходил к ним на том банкете, того и гляди, подгребут братья Люмьер, Мельес, Гриффит, Ханжонков, Протазанов, братья Васильевы, Чаплин, Ренуар, Капра, Уайлдер, Флемминг, Феллини, Антониони и прочая киношатия-кинобратия. Кроме Эйзенштейна, которого потомок богов терпеть не мог. А в реальности подплывали к его теплой компашке все, кто присутствовал, и поздравляли, поздравляли, поздравляли. Даже Лавров с Ульяновым, подвыпив, смилостивились:
— Ну, ты даже нас с Пырьевым обскакал!
— Хочешь, кто-нибудь из нас тебе Ленина сыграет?
— Не получится, кривичи-радимичи, на него у меня уже Герасимов зафрахтован.
— А Макарова? Неужто Крупскую?
— Инессу Арманд.
— Иди ты? А цензура?
— Дает добро.
Обозначился и Ермаш:
— Ну что, будешь или нет?
— Если даете зеленый свет, то не буду.
— Ну и ладно. А что хочешь снимать?
— «Портрет» по Гоголю. О том, что нельзя связываться с нечистой силой.
— А нечистая сила — это кто? — хмуро сдвинул брови киноначальник.
— Западная псевдокультура, — мгновенно ответил Эол.
— О, это в самую бы точку, а то столько стало поклонников гнилого Запада. Ну, за тебя, за твои успехи в настоящем и будущем!
Высоцкий с Тарковским предложили после банкета поехать кутить на Большой Каретный:
— Левончику будет приятно. А то ему хреново.
Но прямо перед ними Герасимов сказал, что повезет Эола и Арфу в одно интересное место, и Незримов вынужденно отказал Володе и Андрюше. Когда сели в герасимовскую машину, усадив на заднем сиденье Арфу между Эолом и Макаровой, а на передних Аполлинариевич с личным водилой, Папа лукаво спросил:
— У вас ведь во Внуково дача строится?
— У нас еще только второй этаж начали строить.
— А мы рядом обоснуемся.
И сразу стало ясно у кого. А Эол мгновенно пожалел, что на радостях слишком воспользовался щедротами кремлевского банкета и сознание его теперь туманилось. В пути он откровенно признался, что не будет снимать про Ленина, даже поведал о том, какой сон приснился Арфе, после которого ему вовремя Шипов сделал операцию.
— Ну надо же! Ленин в желудке? Так и сказал? — смеялся Герасимов, а сам глазами показывал на водителя, мол, не очень-то при посторонних. — Жаль, а я уж размечтался войти в одну компашку со Щукиным и Штраухом.
— Еще Мишаня Ульянов уже дважды отличился и сейчас опять лысый парик надел. Скоро выйдет очередной шедевр. Или как там у Неи Зоркой?
— Увраж, — подсказала Арфа.
Тут заговорила Макарова:
— Учтите, они почти никого в последнее время не принимают, гости у них редкость, а вас захотели видеть. Вы знаете, что у Любови Петровны редкая болезнь? Яркий свет, яркие, кричащие цвета, особенно оранжевый, вызывают у нее тошноту и головокружение. Представьте себе, какой героизм было всю жизнь сниматься в кино, где главное — всегда яркий свет!
