Проснувшись, потомок богов увидел над собой рассветное небо и боялся оглядеться по сторонам, где он и что он. Рядом посапывала жена. значит, не бросила его, правдоопасного, что у трезвого на уме, то пьяному надо кое-куда подальше засунуть. Так, дальше: на нем костюм вчерашний — уже хорошо, что не голый спит. Жена тоже во вчерашнем платье, ситцевом, не креп-жоржет, видите ли, ёж им в дышло. Давай, давай, Ёлкин, припоминай, как шли по ночной Лебедева-Кумача, о! — он со своим ящиком, она со своим дипломом — и вежливо напоминала, что правду-матку не в пьяном кураже надо, а он орал, гад, что все перед «Броненосцем Потемкиным» на задних лапках бегают, лучший фильм всех времен и народов, даже лестницу, которую к памятнику дюку Ришелье построили, в честь Эйзенштейна переименовали в Потемкинскую, свинство какое! Да ты уже по третьему кругу это все повторяешь, сглаживала она его. Ага, вон их трофеи, не остались на вражеской территории. А сами-то мы где? Оказалось, на втором, строящемся этаже их собственной дачи, постелили всякого тряпья и в тех одеждах, в которых вчера получали призы Шестого Московского международного кинофестиваля, общались со множеством знаменитых людей и даже с Брежневым, в этих же одеждах, призванных отныне войти в фонд будущего музея Эола и Арфы, они спали в это утро следующего дня. Пить хотелось зверски. И зверски хотелось поскорее узнать всю правду-матку о том, что он вчера вытворял. Осторожно встал, шатнуло, тошнуло, но выровнялся и стал осознавать свою вину. Собственно, что такого он выложил этим людям? То, чего никто наверняка не осмеливался. Плохо, что в пьяном угаре, и они уже не в зените славы, а в своей роскошной обочине, что оба старенькие, хотя изо всех сил молодятся, на шпагаты встают, выплясывают. Впрочем, им и семидесяти еще нет. А его отец и до шестидесяти не дожил и всю жизнь вкалывал, а не превращал историческую правду в киноложь. Эх, уйти бы от всего этого киношного мира, странствовать по белу свету, ночевать, как сегодня, под открытым небом. Ага, а когда дождь или снег? Жалок человек и беззащитен.
Вода нашлась в ведерке у строителей, вроде даже чистая. А они им такую же дачку строят, и будут потом Эол и Арфа в ней свой киновек доживать, как эти веселые ребята, циркачи, светлый путь, Волга-Волга. Хотя «Весна» у них очень неплохой фильм получился. Наверное, единственный стоящий, который и ему было бы не стыдно снять.
Из памяти выплывали вчерашние подробности. Как Александров сказал, что у него такого приза нету, а Незримов мгновенно схамил: готов поменяться, я вам это, а вы мне свою звезду Героя Соцтруда, на что ученик и, как ходят слухи, бывший миньон Эйзенштейна осадил наглеца: нет, мол, не согласен, моя звезда позолотее будет, чем эта, на Большом призе.
— Ветерок, ты что там гремишь?
Ну, слава богу, Ветерком назвала, значит, не будет топором рубить за вчерашнее.
А когда же Герасимов с Макаровой смылись? Уж не нарочно ли Аполлинариевич их к ним завез, зная, на что способен его ученичок? Эол хотя бы не миньон у Герасимова, в отличие от этих кинолжецов. Хотя, может, у них ничего и не было, известно ведь еще, что Эйзенштейн страдал импотенцией.
Боже мой! Вдруг выплыло, как Орлова сердито хлестала:
— Из супружеской постели! Штыками!
Это она почему-то вспомнила, как ее первого мужа забирали чекисты, ворвавшиеся в квартиру, где все спали, и прямо из объятий вытаскивали несчастного Берзина. Почему-то зашел разговор о том, что все три пары, собравшиеся на ночную вечеринку, бездетны. Причем нет только детей между собой, а так и у Александрова сын от прежнего брака Дуглас, и у Незримова Платон, и у Папы с Мамой приемный Артурчик, завсегдатай Большого Каретного.
— Мы лично друг с другом спим, — заявил пьяный Эол.
— Мы лично тоже, — засмеялся Герасимов.
— И мы, — добавил Александров и смутился. — Хотя спим в разных спальнях и на разных этажах. Но вообще, сами понимаете...
Вот тогда Орлова и стала вспоминать, как ее первого мужа штыками из супружеской, после чего она, видите ли, не может засыпать в мужских объятиях.
— По-моему, позерство, придумала себе красивый штришок в жизни.
— Ты о чем, Ёлочкин?
— Про то, что она не может теперь засыпать в мужских объятиях.
— Не знаю. Лично мне теперь очень не хватает мужских обнятий. — Она так и произнесла это, по-детски: «обнятий». После этого самого, не менее экзотического, чем в спальне наследника Тутти, выдохнула счастливо: — Ну ты вчера был хоро-о-ош!
— Одно слово: сволочь, — тяжело вздохнул он.
— Осознаешь это хотя бы?
— Осознаю. Готов понести наказание. При всей их фальши и лживости что-то в них есть несчастное. Может быть, она всю жизнь любит своего первого мужа?
— Ты знаешь, я тоже об этом думала.
— А как мы вчера от них уходили?
— За руки, за ноги, как ты просил, они тебя не выкинули. Вежливо объявили, что хотят спать, но у них при этом заведено, что никто из гостей у них ночевать не остается, даже никаких спальных мест не запланировано. А мы все равно рядом строимся. Так и пошли мы, солнцем палимы.
— А что, уже солнце палило?
