— Рассвет брезжился. Часа четыре утра было.
— А Герасим со своей Муму когда смылись?
— Когда ты только начал свое страшное судилище. Эх, Ёлкин, нажил ты себе еще двух влиятельных врагов. За что и люблю тебя. Ёлка же колючая.
— «Враги его, друзья его (что, может быть, одно и то же) его честили так и сяк. Врагов имеет в жизни всяк. Но от друзей спаси нас, Боже! Уж эти мне друзья, друзья!» Я раньше возмущался этими стихами. А теперь все чаще думаю, прав был Сергеич. «Ты царь, живи один, дорогою свободной иди, куда влечет тебя свободный ум...»
— Какой один! А я?! Счас как дам!
— Ты и есть я. А я — ты. Мы одно и то же. Едина суть. Вот ты и не ругаешь меня за вчерашнее.
— Ругаю. Еще как ругаю.
— Назло им надо детишек сделать.
— Что-то у нас не получается.
— Получится.
— Может, к врачам?
— Успеется. Попробуем пока без них.
С детьми у них так ничего и не получилось. Орлова и Макарова втайне от мужей внушали Арфе, что и не надо, дети отвлекают от творчества, от родов может испортиться фигура, а ей еще надо сниматься и сниматься, во ВГИК поступить и все такое, а она чуть не плакала, потому что успела побывать у врачей. Конечно, больше года стараются, а ничего. У жены любителя резать правду-матку оказалась неутешительная правда матки. Откуда? Выяснилось, что, вынашивая дочь, Виктория Тимофеевна переболела корью в тяжелой форме, и у Арфы нечто такое, что она ни за что бы не произнесла мужу. Двурогая матка. Вид патологии, которую можно устранить, но врачи сказали, что в ее случае лучше оставить как есть, иначе будут сплошные выкидыши, а шансы родить здорового ребенка стремительно приближаются к нулю, именно так почему-то и сказали: стремительно. Можно было еще какое-то время ничего не говорить Эолу Федоровичу, но после погрома, устроенного им покойному Эйзенштейну и еще живому Александрову, Незримов не захотел оставаться в одной бездетной упряжке с обеими звездными парами, пуще прежнего загорелся завести общего малыша.
Выслушав подробное медицинское объяснение жены, он не бросился резать себе вены и лишь мрачно произнес:
— Ну что ж, может, так надо. А то будет как тот предатель... Придется нам быть как эти: Орлова и Александров, Макарова и Герасимов, Пирогова и Незримов.
— Я не Пирогова, я тоже Незримова, — обиженно ответила Арфа.
Погоревав, не смирились, поехали в Ленинград, к Шипову, тот пригласил лучших специалистов, но, увы, все в один голос заявили, что случай редкий, лечению не поддается и нужно настроиться на жизнь друг для друга, без детей.
— Не горюй, малюсенькая, — утешал Эол. — У меня есть ты, у тебя есть я — это уже хорошо. У многих великих людей не было детишек. У Бунина, у Булгакова, у этого Эйзенштейна, будь он неладен. О, у Ленина!
— Еще про Гитлера не забудь, — хмурилась Арфа. — И не говори «детишек», говори «детей», а то совсем жалостно, плакать хочется.
И она много дней проплакала, пытаясь свыкнуться с печальной правдой матки, как она именовала эту ее проклятую двурогость. А однажды после очередной любовной бури сказала:
— Ну что ж, искусство ради искусства. Тоже неплохо. Не будем унывать, Ёлкин. Ты прав, у меня есть ты, у тебя — я. Слушай, а давай тоже висячую террасу!
Осенью дачу почти достроили, только теперь вместо балкона сделали большой выход на будущую висячую террасу, то есть просто площадку десять на десять метров с плиточным полом и классическими перилами, то есть на балясинах-вазочках, четыре мощные опоры. Ради этой архитектурной конструкции малость перепланировали предыдущий проект.
— Все же попробуй еще раз наладить отношения с сыном, — предложила Арфа. — Пусть приезжает к нам на дачу.
Для него даже выделили одну из шести дачных комнат, и, когда выпало много снега, Эол Федорович позвонил:
— Привет, ну ты что, все еще на баррикадах? Кончай дурака валять, приезжай на дачу, мы новую построили, огромную, увидишь — закачаешься. На лыжах будем...
— Валяю дурака не я, — услышал он в трубке все еще детский голос Платоши. — Ты чего звонишь? Мало тебе дачи? Хочешь нас из квартиры выселить? Машину отнять?
— Ну ладно, позвоню через годик, может, поумнеешь. Алименты исправно приходят?
— Исправно, — буркнул Платон и бросил трубку.
— Вот болван, — вздохнула Арфа. — Жаль. Если нам своих Бог не дает, то хотя бы твоего воспитывали.
— Ну а чего этот твой Бог такой капризный! — взбесился потомок богов Олимпа. — Одним дает, другим не дает. Да и нет его вообще!
— Ну вот, ты уже и кричишь на меня из-за этого...
— Да не из-за этого. Просто меня щенок вызверил. Ну прости меня, родная!
Страшней всего он боялся ссор с ней, милой женой, которую любил все больше и больше.
