Оба скривились, вспомнив, что на полпути между ними и нами живет отвратительное крысоподобное существо, которое почему-то любил снимать в своих фильмах недавно умерший Эльдар Рязанов.
— Противоречит всем эстетическим представлениям, — сказал Эол Федорович. — Однажды намело много снега, и мы не могли с ней разъехаться. Я нарочно не уступал, наблюдая, как она бесится за рулем. Высунется и орет: «Коммуняка! Уступи дорогу, сволочь!» Почему я коммуняка? Я и в партии не состоял, и ни одного фильма на коммунистическую тематику. Но мне было смешно смотреть, как она бесится.
Наши мнения почти всегда совпадали, но интереснее с ним было поспорить, увидеть, как в камине его глаз потрескивают искорки, загорается упрямое несогласие.
— Мне кажется, Сталин был чем-то похож на вас, — сказал я однажды. — Он сам не врал и ненавидел тех, кто врет и виляет.
— Сталин... — задумался Незримов. — Вот о ком бы я снял кино. Да где найти актера? Или совершенно непохожи, или похожи внешне, но не внутренне, как этот осетин в сериале про Жукова. Смотрели? И не смотрите. Балуев в роли Жукова все равно что каменная степная баба в роли Афродиты. Я однажды снимал его, в «Волшебнице», но только потому, что мне нужны были именно такие глаза, как у него, — бездушные, не моргающие.
Мы как бы сблизились и как бы нет. На их даче встречались два-три раза в месяц, сиживали подолгу, разговаривали, угощались. Но ни разу они не позвали нас на праздники, на свои дни рождения или памятные даты. Мы ждали, может, позовут на его очередной день рождения, но они пригласили к себе ровно за день, и Незримов, угощая винами, сам пить не стал:
— У меня завтра день рождения, гости, так что я сегодня должен воздержаться.
— Ну да, мы же не гости, мы только по работе, — спокойно ответил я.
— Мы тогда тоже завтра выпьем, — отставила бокал Наташа. — За вас. В поезде. Мы завтра в Новгород уезжаем.
Про Новгород она приврала, чтобы не получалось, будто мы напрашиваемся к ним. А честно говоря, хотелось увидеть, кто именно будет удостоен чести.
В это мгновение по телевизору сообщили о вчерашней смерти Весны Вулович, стюардессы, которая сорок четыре года назад выжила в авиакатастрофе самолета, взорвавшегося в воздухе на высоте десяти километров. Мы увидели, с какой тревогой Марта Валерьевна смотрит на мужа и какая смертельная бледность озаряет его лицо.
— Ёлочкин, — сказала наконец хозяйка дачи ласково. — Ты бы все равно не стал на ней жениться, да и она моложе меня всего на два года.
— Водки, — тяжело выдавил из себя Незримов.
— Ну вот, трезвость отменяется, — с подковыркой произнесла моя жена.
— Как любит говорить жена Сашки Ньегеса, «наливай!» — Марта Валерьевна с усмешкой вернула водку в кадр.
Мы помянули Весну Вулович, не понимая, какое значение она имела в жизни Эола и Марты, но, выпив, режиссер рассказал, закончив словами:
— Еще тогда внутренний голос предсказал мне, что я буду жив до тех пор, пока будет жива Весна.
— Ох, этот твой внутренний голос такой обормот! — махнула рукой хозяйка дачи.
И оказалась права — после смерти Весны миновала зима, пришла весна, а великий режиссер оставался жив-живехонек. Правда, смерть стюардессы оживила его трудоспособность, страницы воспоминаний посыпались одна за другой. Он явно спешил выложиться, пока не помер.
— Вот я жил себе, не отвечая на клевету, и дождался, когда мимо моего дома пронесли гроб врага, — усмехался он, поминая безвременно угасшую киноведшу Люблянскую, зверски убитую грабителями в собственной квартире в Лаврушинском переулке. — Сорок семь ножевых. Ровно столько ран нанесла она мне в былое время своими статьями.
— Не дай бог, кто-нибудь сопоставит количество, — заметила моя красавица, за время нашего общения с Незримовыми полюбившая тонко подкалывать великого режиссера.
— И за каждую рану по году колонии строгого режима, — добавил я.
— Может, я плохой человек, — сказал Эол Федорович, — но мне как-то легче дышать, когда перестала дышать эта тварь.
— Человек неплохой, а христианин никудышный, — вздохнула Марта Валерьевна. В последние годы она все больше прикипала к церкви, там и сям дачу украшали иконы и иконки. Она, а не Незримов, много рассказывала нам про Толика, похороненного на Изваринском кладбище, где вот уже с десяток лет восстановился храм Ильи Пророка.
— А я вообще не христианин, — ответил Эол Федорович. — И имя мое не христианское. Я — человеконин. Моя вера в человека, в его силу, ум, благородство. А главное — неоскверняемость. Бог жесток, как люди, зато люди бывают великодушны, как боги. И даже выше. Христос был самый великодушный и неоскверняемый человек. На осле ездил, не на «мерседесах». Я бы к Луке Войно-Ясенецкому ходил на поклон, а не к нашему изваринскому попику. Храм построил другой священник, да и помер сразу же, а этот себя восхваляет. Книг не читает, фильмов не смотрит. Я разговаривал с ним.
— Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить, с нашим настоятелем не хочется дружить, — спел я.
