Когда все завершилось, Эол сказал на своем плохом инглише:
— Ай лав ю. Ай вонт ту тейк ю виз ми ту Раша.
— Ю ар вандерфул, — ответила Сильсиля на таком же скверном английском. — Сенк ю. Бат ай хэв э хасбенд, энд хи из вери найс.
— Ю вонт ту сей зет ю вил нот гоу виз ми ту Москоу? — спросил он обиженно.
— Донт би энгри, май дарлинг, — виновато захлопали черные бабочки ее ресниц. — Эврисинг из олрайт. Ю воз соу вандерфул! Бат ай вилл невер гет эвэй фром май хазбенд/
Он еще более обиженно вышел из тепла их кровати, надел белый гостиничный халат, сердитыми движениями запахнулся и завязал узел на поясе, вышел на балкон и стал смотреть, как колышутся ветви пальм, за которыми по-прежнему треуголятся незыблемые твердыни пирамид, они не рухнули, когда на его предложение отправиться вместе с ним в Москву ночная струна отозвалась печальным отказом: «Ты был так прекрасен, но я никогда не уйду от своего мужа». Изображая оскорбленного, он поймал себя на мысли, что так и должно быть, да и ладно, восточная сказка состоялась и завершается. Он понял, что больше и не испытывает никакой любви к этой женщине. Да и какое бы их ждало будущее? Ей под пятьдесят, ему еще только тридцать четыре, он состарится не скоро, а она будет увядать у него на глазах, раздражая, он станет стесняться ее присутствия рядом с ним. Конечно, это не любовь, раз он так уже думает, иначе было бы наплевать.
— Ай маст гоу, — услышал он за спиной и оглянулся.
Сильсиля уже успела одеться, луною костяного гребешка расчесывала черную ночь своих волос. Она волновала его, но сейчас он не бросит себя с балкона, когда они навсегда расстанутся. Надо сказать что-нибудь хорошее, все-таки она подарила ему хоть и не тысячу, но одну ночь.
— Ай вилл невер фогет ю, Сильсиля, — произнес он со взвешенной долей пафоса.
— Энд ай вилл невер фогет ю, Эол, — ответила ночная струна. — Би хэппи.
— Би хэппи, эмретан гамиля. — Он снова повернулся лицом к пирамидам и пальмам.
Тихо выстрелил дверной замок. Все. Прощай, восточная сладость!
Ночь в Гизе, пирамиды и сфинкс озарены луной и бесчисленным множеством звезд. Ахмад Альтаир лежит на песке, пропуская его сквозь пальцы, смотрит на звезды. Восторженно шепчет:
— Звезда Альтаир... Твое прозвище точно такое же, как у меня. Подари мне один твой луч, чтобы в моей жизни произошло что-то главное.
Вдруг из темноты ночи доносится глубокий женский голос:
— Альтаир!
Он резко вскакивает, смотрит по сторонам, потом вверх — прямо на него с неба летит стрела из света! Он зачарованно смотрит, не в силах пошевельнуться, стрела пронзает его насквозь и уходит в землю. Ахмад потрясен. Ощупывает себя, убеждается, что жив. Смотрит в небо.
— Благодарю тебя, о звезда Альтаир!
В цветущем саду у пруда Ахмад обнимается с женой:
— Ясмина, жена моя, может, тебе лучше остаться дома?
— Ничего страшного, Ахмад, жены наших предков рожали в седле и воспитывали героев.
Эта? Марта Валерьевна так до сих пор и не выведала, с кем у него там, в Каире, были восточные сладости. С первых дней их знакомства они договорились ничего не скрывать друг от друга, и он признался, что во время съемок «Звезды Альтаир» имел недолгий роман с одной из египетских актрис. Но не назвал имени. Теперь, когда он воспрянет, она непременно узнает, какая из арабок имела счастье прикоснуться к святыне его тела.
Марта Валерьевна уже нисколько не сомневалась, что Эол очнется от сна смерти и вернется к ней, к жизни, к их золотой свадьбе.
Не слишком вникая в смысл фильма, она смотрела на прекрасно снятые Касаткиным виды Каира, красивые лица положительных героев и нарочито отвратительные морды злодеев. Эол всегда бесился, когда другие режики внешностью актеров выпячивали добрую или злую натуру персонажей, стремился наоборот, чтобы мерзавец имел импозантную рожу, а герой не сиял божественной красотой, но тут приходилось учитывать специфику восточного зрителя, использовать штампы. Негодяя, завидующего Альтаиру, и наемных убийц, посланных им, играют актеры с противными рожами.
Актриса, играющая Ясмину, очень хорошенькая, неужто у него с ней тогда крутанулось?
— Эта? — спросила Марта Валерьевна у сидящего в кресле мужа, но Эол Федорович по-прежнему не откликался, а Ахмад на экране взял ситар и запел ласковую песню о соловье, влюбившемся в розу. Альтаира сделали не только писателем и путешественником, но и храбрым воином, и собеседником самого Аллаха, и прекрасным исполнителем песен под собственный ситарный аккомпанемент.
Каир показали и так, и эдак, припаяв несколько совершенно ненужных эпизодов. Наконец приехала мать Альтаира, чтобы быть рядом с невесткой, покуда Ахмад будет в странствиях. Эффектная актриса, не первой свежести, но все равно красавица.
— Эта? Постой-ка... Тебе сколько было? Тридцать пять? Нет, этой явно под пятьдесят. Не мог же ты со старухой. Впрочем, старуха красивей остальных актрис фильма. Ну нет, вряд ли. Хотя...
