«Гай, ты закостенел в своём безумии», подумал трибун, ища место на табличке, где от него требовалось поставить подпись. «Я не виноват, что… так выходит… прости меня!»
— Ты не посмеешь, — лживая улыбка расщерила его губы.
Все услышали его вздох. Магнус нашёл тот кружок в филигранном обводе.
— Брат!
И вывел инициалы своего имени.
Сцевола не произвел ни звука, смирившийся с поражением гладиатор и то бывал менее пассивен, да и весь Сенат, как умирающий муравейник, врос в невыразимую тишину.
Кивнув Люциусу, трибун с чувством выполненного долга стал уходить. Его путь пролёг к дверям Сенатос Палациум. Никто не препятствовал ему, никому он был не нужен больше, защитник униженных и обездоленных отправлялся к униженным и обездоленным. Он выполнил свою роль. Он предал старшего брата.
Прошлое — в прошлом?
Ещё он дьявольски проголодался. Магнус воображал, как закажет мидии с луком, и как они с Гиацинтом отпразднуют его первый рабочий день кубком вина, а завтра он примется за дело Цецилия. Рано или поздно оно подойдёт к концу. Он не останется, чтобы помогать Силмаезу добиваться интеррексата или пестовать цезариссу Меланту. Его жизнь в Аргелайне завершится.
«Что же до выборов консула… ну, главное участие, Гай, не так ли?»
До выхода оставался какой-то пас. Внезапно в дверном проёме показались люди. Он рассчитывал, что и они расступятся, но скучившись в плотную стену из человек семи-восьми, они воинственно выставили фасции, не как ликторы, оберегающие порядок на территории, а как легионеры при задержании особо опасного преступника, все при доспехах, со шлемами с белым султаном.
— С дороги! — потребовал Магнус.
Молчание.
— Я сенатор, разве не видно?!
Молчание.
— Дайте пройти!
Он пробовал протолкнуться. Его ухватили за тогу. Он выругался. Сзади закричали. Магнус обернулся. Раб с табличкой скатился с лестницы кубарем — окровавленный, и тут народный трибун понял наконец, отчего так спокоен, так пассивен был старший брат, даже не попытавшийся его задержать: «Ночь отступает, начинается день, золотой, как эфиланская корона, и жаркий, как солнце!»
Его бы поразил ужас, ноги понесли бы его прочь. Но повернувшись, чтобы позвать на помощь, трибун получил удар, от которого в глазах замерцало. Новый удар — чем-то твердым — выбил его из сознания, и теряя себя, он видел Альбонт, видел отца, видел мать.
СЦЕВОЛА
Его, магистра, выставили на посмешище! Собственный брат переметнулся к врагу, десятки голосовавших оказались ближе, чем родная кровь!
Его же враг победоносно хмылился, позор рода людского!
Подчиняясь негодованию, нарастающему под давлением колючей обиды, Сцевола знал, что если он не сделает ничего, он потеряет всё. Долго он прятал в складках тоги свой меч. Дрожащим локтём прижимал его рукоять к подмышкам. И вот, наконец, не нашёл ничего лучше, кроме как, выхватив его, распороть живот бесполезному рабу и засунуть в его кишки ту проклятую таблицу, которой его надумали победить.
Наивные, надменные лица покрылись ужасом.
Ему кричали:
— Что вы делаете! Запрещено проливать кровь в Сенатос Палациум!
Но они закричали громче, когда ликторы вошли в зал и по приказу Сцеволы выстроились на кафедре, а кто препятствовал, те были сброшены по ступеням. Топорики фасций резали вечерний свет, как шёлковые нити. Золотопанцирные слуги магистра были угрожающим оружием сами по себе, но подчинённые единой воле, единому хозяину и единой судьбе, они жаждали сеять справедливость безоговорочно.
В их защитном кольце оказались жрецы.
— Ты был прав, Хаарон! — сокрушённо молвил Сцевола. Его хватило бы на целую речь, но залившийся пожаром алых красок, с рассеянными мыслями и в состоянии невосполнимой мести, он едва дышал. «О, насколько мудрым был верховный авгур, и насколько глупым был магистр оффиций!»
— Дурак, — заявил Силмаез, отходя к своему электорату. — Выйди! Ты и твои прихвостни, дождитесь нового голосования!
«Сдаётся, он путает магистра с покупателем, которого можно обмануть, пересчитав деньги!»
— Львёнок, не хочешь ли склониться перед диктатором?
— Ты проиграл, — поддакивала Силмаезу грязнокровка Нинвара, — следующее голосование подтвердит это.
— Ха-ха-ха!
— Посмотрим, кто будет смеяться последним.
— Ты так ничего и не понял, Львёнок? — сквозь смех спросил он.
Ликторы заперли двери на засовы. Запасной выход тоже был перекрыт, воинам приказали убить любого, кто попытается выйти из здания без разрешения Сцеволы. «Мы сделаем это, — пообещал он себе и Богам, — с Нас довольно!»
— Вы не уйдёте, пока не признаете Нас своим диктатором!
Услышав эти слова, его сторонники-сенаторы тоже разделились во мнениях, одни присоединились к ликторам и жрецам, другие озлобились. Сцевола плевал равно на всех. Право сильного — вот единственное право, которому присягают народы.
