Этериарх хотел — но не затруднил свой арест. Он падал, когда его подхватили, потом его поволокли, обездвиженного, к выходу на свет божий. Хионе — та отбивалась не в шутку. У воина не было сил помочь, и желание вскоре тоже ушло. Его убеждения, его принципы, его готовность к самопожертвованию улетучились на выдохе.
В разуме укоренились две сущности: боевой клич Хионе и улыбка лазуроволосого жреца, рассекающая ему горло.
МАГНУС
Боги, боги… сколько их вообще? Хорошие боги, плохие боги, вероломные боги, истинные боги, ложные боги, какие-то ещё боги, о которых не понятно, откуда они и что они хотят. В Сенате будто бы обсуждать нечего!
Магнус сел на задние ряды, как разгромленный, но выживший колесничий на скачках. Его попутчики, Данбрен и Агро, обманули его. Брата насквозь пропитала ненависть. Люциус, вопреки обещаниям, не удержался от унижения плебеев армией — по его мнению лучший солдат тот, которому платят — насколько глупейшая, надо заметить, мысль (на самом деле лучший солдат — этот тот, которого нет, но меткие высказывания почему-то приходили к Магнусу с опозданием).
В практически безвыходном положении народному трибуну грозило сказать последнее «прости» своей профессиональной репутации. Серая мгла приживилась с воздухом и безумием, как планктон в море, как теплота в телесной влаге. Сцевола и в храме политики не обошёлся без религиозных атрибутов, как голосовать за такого?
Коллеги манкировали его выходки, Люциус больше озаботился аргументами, чем мракобесием, у Денелона вид был отсутствующий, сенаторы от амфиктионов относились к воскурениям не иначе, как живому спектаклю. Из всех только Феликс Страборион догадывался, что Сцевола юлит, и помимо языка речи красноречиво передаёт его сущность и язык смрадного дыма — но Магнусу пока и в голову не приходило, что задумал старший.
Бодания Гая с экс-консулом отшумели договорённостью: судьба островитян решится к завтрашнему вечеру, когда вступят в силу результаты Выборов. У бедняг Данбрена и Агро (или как они там себя назвали?) шансы падали. Их распнут за инакомыслие, при Люциусе вероятность этого меньше, при Гае больше. Но что ему до островитян? «В тех богов, в которых не верите вы, мы тоже не верим», говорил ему Данбрен, до чего хитрая увёртка!
Ему было бы спокойнее, если станет известно, что участь Марка Цецилия не совпадёт с участью этих двоих. Он не забыл, для чего пришел на Выборы. А благодаря пассажам Сцеволы и Люциуса запомнит надолго.
И естественно, с него потребуют. Его закабалили. У него купили танец, и он его выполнит, как распутная девка, зная, что позор в суде смывается победой, но позор чести не смоется уже ничем.
Но при любом раскладе он выскажет брату «нет»: чтобы в Амфиктионии помещали в софронистерии? Да это верх глупости!
Магнус ещё колебался, когда экс-консул подошёл к нему.
— Голосование начинается, — хлестнул он, как плетью, этим нежеланным известием. — Надеюсь, всё идёт по плану. Я надену кольцо, а Денелон предложит Сенату объявить меня интеррексом, ссылаясь на обстоятельства. Мы договаривались, ты должен проголосовать за меня, помнишь?
«Не задолжал я никому». Его взгляд охватил расплывчатые черты лица Силмаеза, но оно — наподобие гладкой скалы, не за что уцепиться, вглядывайся не вглядывайся, ничего не увидишь.
«Выполнишь ли ты свои условия?»
— Диктатор, ха-ха! — сказал Люциус. — Прикрытие это. Он желает архикраторской чести, подари должность — и увидишь его на Аммолитовом троне.
— Вы не ограничитесь моим голосом, — отвернулся Магнус. — Право вето, вот что нужно. Вы защищаете тылы. За мой счёт.
— Нет, не за твой счёт.
— Если брат выиграет, есть узкий круг людей, имеющих право наложить запрет и перенести голосование. Архикратор, который известно где. Магистр оффиций это право теряет в силу своего выдвижения. Остаётся… кто бы мог подумать?
— Ты… прав! — Магнус не надеялся увидеть угрызения совести, но всё же, если присмотреться? Увы, расчёт купца на предполагаемую прибыль. — Быть может, мне потребуется твоё вето. Но это запасной вариант. Считаешь, у одного Сцеволы припрятана лишняя пешка?
«Как бы мне не оказаться этой пешкой».
— Устал я угадывать, у кого пешка, у кого ферзь, какие есть боги и кто там убил чьего священника.
— Слышал, что предлагал твой братец? Иногда я спрашиваю себя… Люциус, какие они братья? Ты и он… как огонь и вода. Ты — разумный человек, Варрон. Реформы любят разумных людей. Он — выскочка. Если он наденет консульское кольцо…
— И когда вы стали неверующим?
— Если он наденет кольцо, Амфиктиония в большой опасности, — в его тоне, как зуб из болящей десны, прорезывался страх. — Что же до твоего вопроса. Мои боги — это Архикратор Тиндарей и цезарисса Меланта. И пока я предпочитаю служить им.
— Или же ваш бог — это вы?
Ответ Люциуса заглушил колокол, раззвеневший четырьмя ударами в наступлении нового этапа Выборов. Группа рабов раздала по две золотые пластинки. Одну с виверной Ульпиев, вторую с чёрным львом Силмаезов. На кафедре тем временем водрузили фарфоровую урну для сбора голосов.
