За столом находилось тридцать человек, включая Дэйрана: пришли друзья первосвященника и родственники, а также защищавшие его Хионе и Неарх, и жена Элкасэ в траурных одеждах (с её отсутствующим взглядом было нелегко избегнуть встречи).
— Приступим! — изрекла Лахэль. Все уселись трапезничать.
Старые Традиции велели, чтобы, когда кто-либо умирал, его близкие люди организовывали поминки, совмещая их с принесением в жертву агнца, этим как бы говорили Единому, что готовы искупить проступки, совершённые по отношению к почившему, и просили прощения за те добрые дела, которые — как Дэйран — они могли бы сделать, но не сделали, неважно, по воле случая или злого рока.
На вкус мясо было лёгким и нежным, как поцелуй. Воин отрезал и отправлял кусок за куском в рот, загадывая, сколько осталось времени до лучей Асулла. Небо — тёмное, как велюр, с мерцающим блеском — не закрывало ни единое облачко. Хорошо были видны кометы, уносившиеся в бездну, и созвездия. Вот «Священный Воитель» поднимал лучезарный меч, «Жезл» устремлял на север свой красный алмаз, а «Царица Нимфири» проверяла крылья.
Казалось, поминальная вечеря совершается не на Агиа Глифада, а где-то на опушке векового леса. Колонны, вырезанные в форме падубов, ограждали застолье; за ними росли кусты шиповника, и лишь узкая дорожка вела к Великому и Малому Домам собрания.
Торжеству подыгрывала красивая музыка. Вистлы, тимпаны, форминги, арфы и кифары своими руладами проносились над застольем, как стая ласточек, изгоняя снулость ума разноцветными перьями нот. Ни один комар не докучал Дэйрану, пока он слушал их, запивая вином жертвенную пищу — и, воистину, если бы кто попросил указать лучших музыкантов времён и народов, он бы, не задумываясь, ответил, что искуснейших мастеров мелоса, чем народ Аристарха, не существует в Вэллендоре.
За столом пирующие вели разговоры: кто обсуждал музыку, вспоминая прославленных поэтов, кто вёл философские беседы, кто спорил о завтрашней погоде, надеясь посадить несколько яблонь вдоль Аллеи Цветов.
Чем бы они не занимались, никто не шутил и не смеялся. В этой — и поминальной, и блаженной атмосфере — Дэйран сидел в молчании, даже тогда, когда доел ягнёнка, и откинувшись на мягкую спинку кресла, поборол зевок.
Бывают моменты, когда обстоятельства вынуждают оценить пройденный путь. Немногие из телохранителей когда-либо представляли себе, как это важно, отдавая свои силы безопасности господина. За свой полувек Дэйран охранял разных господ, служил и благородному Юлиусу IV, и жестокому Аврелию Отступнику, и кроткому первосвященнику Авралеху, внутренне убежденный, что судьба этих людей висит на кончике его меча, отводящего жало смерти, и только потому они будут жить, что за правым плечом стоит ученик Медуира и сорок восьмой этериарх Сакраната.
Ему совсем недавно открылось, что если спросят «кто из них вообще нуждался в тебе?», он или солжёт, или даст честный ответ. Или всё хорошо, каждый — в своё время. Или его меч бесполезен, его жизнь — бессмысленна.
Возможно, он недостаточно уповал на Создателя, и Он его наказал. Или, быть может, Единый здесь не причём, и пожинает он плоды, которые однажды посеял. Ведь, и правда, когда последний раз он обращался с молитвой к Нему? Когда последний раз приносил жертву во искупление или в благодарность? Пятнадцать лет на Его острове, а кроме тренировок и медитации, он едва ли чего-то достиг.
Уже скоро разум его занялся огнём мучительных опасений. Он принёс жертву — дальше что, ошибка прощена? Всё, дальше жить, забыв о случившемся, как о страшном сне? Как просто! Как обыденно! Но Дэйран, бывалый разведчик, привык не доверять простому. Требовалось нечто большее, чем заклать ягнёнка, выпить вино и сказать тост. Так что конкретно, как узнать? Если он скажет Лахэль, та посоветует ему молиться — молитва есть зов обречённого пленника. Но Дэйран не был пленником… и не был обречённым.
Это «нечто большее» он вскоре нашёл.
В клятве, которую дал себе и Единому.
— Если я однажды допущу смерть вверенного мне Промыслом, — слова произносились безмолвно, он смотрел на пляшущее пламя свечей, но был в Дэйо-Хаваэр, — да не видеть мне прощения! Кем бы ни был мой подопечный, вóлос не упадет с его головы! В том клянусь и того обещаю Тебе, Единый! Имя Твое призываю в свидетели этой нерушимой клятвы!
Ему отозвалась музыка, разговоры и стрёкот кузнечиков.
«Обещаю…», — заключил Дэйран.
— Ага, как же! Кто его заменит?! — громко сказал кто-то из сидящих. Голос мужчины в праздничном сиреневом плаще вывел воина из раздумий. — Не сыскать таких, как Авралех… благонравных, духом и телом сильных!
— Его ученица, — возразил ему юноша старше Лахэль.
Мужчина откашлялся.
— При всём уважении к нашей окаринистке, но не говорится ли в традициях, что только мужчина, достигший тридцати лет, достоин быть избранным?
— Традициями можно и пренебречь, Хафа, — этот приятный голос принадлежал сестре вдовы Элкасэ. Дэйран отметил точно те же пышно-рыжие волосы и красные веснушки на щеках.
