— Разумеется, мы очень легко стали поддаваться на собственные уговоры, — продолжал Энграф. — Особенно убедительно действует довод, что-де годы уже немалые. Преподлейший, должно заметить, довод!.. Человек начинает дряхлеть именно в тот момент, когда впервые согласится с мыслью о своей старости. Да, мыслить, оценивать, анализировать — это мы здорово умеем. А ведь зачастую необходимо отложить всяческие рефлексии на потом и как следует пошевелить конечностями! Успевать, а не искать индульгенций собственным опозданиям! Как вы находите, коллега?
— Григорий Матвеевич, — сказал Кратов вкрадчиво. — Хочу поставить вас в известность, что на время отпуска госпожи Скайдре вам придётся возложить на свои плечи бремя прополки и подвязывания виноградных кустов.
— Как это? — насупился Энграф.
— Очень просто, — пояснил Кратов с охотой. — Руками и мотыгой. Экология — хозяйство хлопотное, так что всем хватит забот. К примеру, я иду, — он тяжко вздохнул, — принимать роды у козы Машки.
Наполовину распавшаяся, вросшая в землю хижина стояла на угоре, а со всех сторон к ней подступали древние деревья. Стволы облеплены были чем-то, что производило впечатление болезни, мертвенности: не то тысячелетним лишайником, не то ослизлыми лохмами отставшей коры. Такие же нездоровые лохмы свисали и с сырых брёвен, из которых сложены были стены хижины. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: здесь никто не жил, и очень давно. Возможно, последние три-четыре века.
Кратов подождал немного и молодцевато перекинул ноги через бортик гравитра. Он тотчас же ушёл по колено в какую-то мерзкую труху и, высоко поднимая колени, поспешил выкарабкаться на более надёжное место. Машина стояла, утонув в этой трухе по самое брюхо.
— Сон Духов, — пробормотал Кратов.
Пожалуй, он чересчур тщательно счищал с брюк налипший тлен. Со стороны могло показаться, что он взволнован. А этого под посторонним взглядом вовсе не хотелось…
— Ты волнуешься, Кратов, — тотчас же безжалостно сказала Рашида.
— Я живой человек, — буркнул он под нос и осторожно, выбирая самые твёрдые участки этой в сто слоёв заваленной гнилыми пластами земли, двинулся к хижине.
— Там есть тропинка, — промолвила Рашида вдогонку.
И он сразу же увидел тропинку. Вернее — слабый, призрачный след чьих-то усилий протоптать след в этой мертвечине. Этот призрак тропинки вёл прямо до крыльца — пары рассыпавшихся ступенек.
— Мерзкое место, — произнёс Кратов. Теперь он поймал себя на том, что голос его звучит излишне громко. Этот лес, эта мёртвая земля, эти деревья-зомби и эта хижина — разлагающийся труп жилища — всё будило в нём неясные колебания и даже страх. Он никогда и ничего не боялся на Земле. До этой минуты… — Того и гляди, выползет Баба-Яга. И задаст нам жару своей клюкой.
Он нагнулся и подобрал бог весть как очутившуюся здесь палку почти в человеческий рост, отполированную догола, жёлтую, словно из слоновой кости.
— Вот и клюка, — промолвил он с нервным оживлением.
— Кратов, Кратов… — сказала Рашида. — Ты боишься.
Он обернулся. Рашида сидела на верхней ступеньке трапа и спокойно курила. На её смуглое лицо падала густая, почти непроницаемая вуаль теней от сплетённых крон, и под этой вуалью ясно светились одни только огромные, пронзительно-синие глаза.
«А ты всё так же беспощадна», — подумал Кратов. Вслух же согласился:
— Пожалуй… А это часом не твоя клюка?
Удивительно, однако всё душевное смятение тут же выветрилось напрочь.
— Хорошо, — сказал он, собираясь с мыслями. — Прочь детские игры… Стас! — крикнул он в чёрный провал окна. — Я пришёл.
Рашида за его спиной коротко рассмеялась.
— Он тебя ждёт не дождётся! — сказала она.
— Это была дань учтивости, — проворчал Кратов. — Стас, выходи. Или позволь войти нам.
Хижина молчала.
— Тогда я иду без приглашения!
Он с величайшей осмотрительностью поднялся на крыльцо, не вызывавшее у него ни малейшего доверия. Доски запели, прогнулись, но сдюжили. Толкнул обшитую не то кожей, не то грубой просмолённой тканью дверь — та распахнулась с сатанинским визгом.
— Мы опоздали, — сказал Кратов. — Здесь никого нет.
Ты знала это?
— Нет, — услышал он голос Рашиды прямо у себя за плечом. — Но ожидала чего-то подобного.
— А я знал. Мы ещё только приземлились, а я уже знал, что никого здесь не встречу. Если помнишь, нас двадцать лет назад учили воспринимать эмо-фон.
— Что?..
— Эмоциональный фон. Сейчас его так называют… из экономии фонетических усилий. Так вот, я слышал лишь твои эмоции.
«Твои мысленные насмешки, за которыми ты прячешь собственную слабость», — про себя прибавил он.
— Чего же ты боялся? — спросила Рашида.
Кратов подумал.
— А бес его знает, — сказал он.
— Зачем кричал всякие глупости?
— Вопрос тому же адресату… Наверное, я опасался, что за эти годы Стас не забыл, как глушить свой эмо-фон.
— А он и не забыл. Он ничего не забыл…
