Переговоры с людьми Шелленберга неожиданно получили свежий импульс, сделавшись доверительнее и несравненно информативнее, чем вначале. Было ясно, что Шелленберг, а следовательно и Гиммлер, готов к сепаратной сделке, и хотя сведения выдавались дозированно, с бдительностью канатоходца, можно было считать, что платформа для доверительного взаимодействия сложилась. Хартман отдавал себе отчет, что сорвать эти переговоры не представляется возможным: тема была настолько горячая, что на нее, отбросив брезгливость, слетелись бы разведслужбы со всех концов мира, и если разомкнуть контакт здесь, он неизбежно проклюнется в другом месте, с другими игроками, но только тогда возможности контролировать его у Хартмана уже не будет. Нет, эту связь следовало беречь сколько возможно.
Информация множилась, передать ее было некуда. Успокаивало лишь то, что шведы не торопились делиться ею с англосаксами, сбрасывая СИС крохи, лишь бы у тех не взыграла подозрительность. Однако Хартман понимал, так не может продолжаться долго, рано или поздно американцы выйдут на эмиссаров Гиммлера, и тогда мгновенно и безоговорочно всё утечет в Лос-Аламос.
Между тем возникла новая проблема. Всё случилось в бильярдной офицерского клуба, куда Хартман время от времени заглядывал, чтобы за неспешной игрой поболтать с нужными ему людьми. Тем вечером он гонял шары в одиночестве, их ленивое движение по голубому сукну, глухой костяной стук друг о дружку помогали ему собраться с мыслями, сосредоточиться, просчитать свои шаги на время предстоящей поездки в Берн, дабы не допустить ошибок, когда в зале появился Гелариус с сигарой в зубах. В руках он держал два бокала с коньяком. Следом за ним вошел широкоплечий субъект в светло-серой тройке. Развалистой походкой он обогнул бильярдные столы и уселся в кресло, стоящее в дальнем углу.
— А я вас искал! — воскликнул Гелариус, кивая на бокалы. — Взбодримся?
Хартман уткнул кий в пол.
— И как же нашли?
— Очень просто. — Гелариус поставил бокал на борт стола. — Вас выдал Александер, метрдотель, этот толстяк с вороватыми глазами. От него так пахнет старостью, я вам доложу, что самому хочется подкрасить виски.
— Отберу у него свои чаевые.
— Не отдаст. Скажет, что я обманул. Сыграем партию?
— Валяйте.
— Снукер? Американка? — Голос Гелариуса слегка дрогнул. Он заглянул Хартману в глаза. — Или, может, вы предпочтете русскую пирамиду?
— Как вам будет угодно. — Хартман сделал вид, что не обратил внимания на смысловой акцент, который допустил Гелариус, и собрал шары в треугольник. — Ну? Решайте.
— А, — махнул рукой Гелариус, — пусть будет старый, добрый пул.
— Отличный выбор. Разбивайте. Уступаю без раската.
Гелариус снял с полки кий, положил его на плечо, медленно приблизился к столу, оглядел поле, нагнулся и резким ударом по битку разбил пирамиду. Шары разбежались во все стороны, ни один не упал в лузу. В свою очередь Хартман обошел вокруг стола, накатом легко сыграл прицельный и без перерыва дал от борта с попаданием сразу обоих.
— После нашей прогулки под парусом меня руки не слушаются, — словно в оправдание сказал Гела-риус и посмотрел на неподвижно сидевшего в углу мужчину. — Я никогда не управлял лодкой — только своей женой, да и то без особого успеха.
— Я вас понимаю. Вмешательство в законы природы редко бывает успешным.
— Нет, что вы, матриархат давно в прошлом.
— Это нам так хочется думать. Женщины охотно удерживают нас в этом заблуждении, тогда как всё, что мы делаем, как одеваемся, какого мнения придерживаемся, незаметно навязано именно слабой половиной человечества. В самом деле, зачем вам эти золотые запонки, если не для того, чтобы нравиться женщине? К чему ваши шутки, когда вы не сможете пересказать их жене, чтобы заслужить ее восхищение? А война? Война! Абсолютный триумф гамадрила перед оробевшей самкой.
— Какие страшные истины. У нас в посольстве придерживаются иного мнения.
Не поворачиваясь, Хартман отправил очередной шар в лузу и тихо обронил:
— Да ведь вы больше не служите в посольстве.
— Откуда вам это известно?
— Слухами, как говорят русские, земля полнится. Вы же прячетесь.
Последнюю фразу Гелариус пропустил мимо ушей, но тень легкомыслия с его лица слетела. Выдержав небольшую паузу, совсем другим, уже жестким тоном он сказал:
— Кстати, о русских... Поверьте, Георг, мне неприятно об этом говорить, но. Как это в Писании? «Все тайны будут известны».
— Не так, Макс. «Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы». Вот точные слова Евангелия от Луки.
— Боже мой, какая разница? Смысл тот же. — Он прижал пальцы ко лбу, пытаясь сосредоточиться. — Так вот, о русских. Надеюсь, Лофгрен, у вас хватит мужества принять тот факт, что и мне о вас кое-что известно. Например, о вашей миссии. Здесь, в Цюрихе. О вашей основной миссии. Кстати, цитата из Библии более чем уместна. Мы знаем, что вы — советский агент. Вы ведете переговоры с моими соотечественниками. И главная тема переговоров — урановая бомба рейха.
