— А что тут понимать? Рейхсфюрер никогда не стремился вмешиваться в дела заговорщиков настолько, чтобы пресечь эту историю. А если он этого вообще не хочет? Если в его планы не входит им помешать? М-м?.. Думаешь, его обрадует вынужденная необходимость перейти к решительным действиям?
— Но мы ставим себя под удар.
— Мы подставляемся в любом случае. Но не это главное. Мой дед, простой мельник из Цвизеля, говорил: «Пусть лучше взбесится стая, чем вожак». Понимаешь меня? — Мюллер с силой выпустил дым из ноздрей и тяжело засопел, крепко сжав тонкие губы. Затем метнул в портрет Гитлера на стене пронзительный взгляд и продолжил: — Сейчас не тридцать пятый год, Кристиан. Нас бьют. И будут бить до тех пор, пока тут что-то не переменится в сторону здравого смысла. Мой мудрый старик учил меня: «Не лезь в драку вожаков, если не хочешь стать одним из них». Очень скоро по нашим вожакам будут палить картечью. И у меня нет амбиций попасть в их число.
Уловив заминку, Шольц неуверенно спросил:
— Так что же делать?
— Ждать. И наблюдать. — Они посмотрели друг на друга и отвели глаза, как бывает, когда слова проникают вглубь и оставляют впечатление полного взаимопонимания. Вдруг Мюллер улыбнулся, как он умел, одними губами: — Отступим пока. И посмотрим из зала, кто возьмет на себя роль спасителя Германии. Тем более что ждать, если верить этой бумажке, осталось совсем недолго. А полиция, мой дорогой друг, нужна всем и всегда.
«А если это провокация? — вдруг подумал Мюллер и сразу ответил: — Чушь. Покушение сорвется — и я спрошу, хоть бы и у Ламмерса: почему те, кто устроил проверку, не предотвратили его? А в случае удачи — за мою лояльность будут платить все, даже военные». В архиве тайной полиции велись компрометирующие досье практически на каждого из бонз рейха, и они находились под полным и прямым контролем шефа гестапо. Мюллер не стал произносить этого вслух.
— Я понял, — сказал Шольц. — Уверен, что вы выберете лучшую стратегию. А что делать с этим? — Он указал на письмо.
— Возьми себе. — Мюллер встал, ладонью провел по лбу, словно хотел стереть боль в висках. Поднялся и Шольц.
— Бумагу эту надо списать, как будто ее и не было. Конверт пришел пустой, — распорядился Мюллер. — И постарайся выяснить, кто этот доброжелатель. Мне бы очень хотелось пожать его мужественную руку и посмотреть в глаза. Привлеки Земана и Броха. Но только так, чтобы ни тот, ни другой не узнали содержимого письма. Если вычислишь его в ближайшие сорок часов, дам тебе отпуск.
— Спасибо, Генрих. Я сделаю что смогу, без поощрения. Вы же знаете, я не бываю в отпусках.
— Напрасно. Мозгам, штурмбаннфюрер, надо время от времени давать отдых. Даже таким, как твои. Ну, да ладно, обойдемся ужином в «Энгельгарде». — Мюллер умолк. Веки его были воспалены и мелко подрагивали. Потом он сказал: — Найди мне его. Он либо дурак из партийной массовки, либо это осознанный намек на то, что он может сообщить нечто большее. Только поторопись. Как бы не было поздно. У меня к нему назрела пара насущных вопросов.
Они направились к двери.
— Минуту, — вдруг замер на месте Шольц, — у меня мелькнула идея. А что, если подбросить то же самое в почту Кальтенбру… нет, лучше кому-то, кто близок рейхсфюреру?
— Ты имеешь в виду Шелленберга?
— А почему нет? Шелленберга, Вольфа. Только не Брандта, конечно. Оставить печать на конверте, а письмо переадресовать. И посмотреть, какая будет реакция?
— Ну, что ж, подумай об этом, Кристиан. — Мюллер мгновенно оценил преимущества предложенной Шольцем схемы: тот же Шелленберг обязательно доложит Гиммлеру, и можно будет понять, каковы намерения шефа СД, сколь велико его влияние на рейхсфюрера и каким сам рейхсфюрер видит свое будущее. — Только бумага должна быть обычная, нет, лучше школьная, в клеточку. Подумай об этом. Но — быстро. Времени нет. А пока будем считать, что все изложенное в анонимке — чистой воды бред жертвы барабанщиков Геббельса. — Мюллер вновь провел рукой по лбу, встряхнул головой. — Кстати, что там за переполох в четвертом отделе? — поинтересовался он.
— Да вот, гауптштурмфюреру Штельмахеру из «оккупационного» дурной сон приснился. Вскочил среди ночи, выхватил из-под подушки пистолет и, видимо, ничего не соображая, всадил пулю в ягодицу своей любовнице, которая копошилась в темноте. Одевалась, наверное.
— Да? И что, жива любовница?
— Ничего страшного, сквозное, пустяки. Беда в том, что она, это жена Вайнеманна.
— О! Он же его начальник! — хмыкнул Мюллер. — Да-а, сюжет не для слабонервных. Казарменный водевиль какой-то.
— Вайнеманн желает выслать его в Варшаву.
— По мне, это мелко. Мог бы вызвать на дуэль. Впрочем, пусть разбирается сам, как хочет. Его жена. Как бы теперь он ее не подстрелил. — Мюллер замер, словно о чем-то внезапно вспомнил. — Ладно, так что ты там говорил про Лемке? Лемке сказал, что-то сказал.
