Посреди комнаты стоял полностью собранный саквояж.
Не включая свет, он подошел к окну и немного отодвинул занавеску. Отсюда улица была видна в оба конца. Чуешев неподвижно замер перед балконной дверью. В голове, как в заевшем патефоне, проматывался один и тот же поднадоевший мотивчик «Помнишь эту встречу с тобой / В прекрасном тёплом Артеле». В этот час улица была особенно пустынна. На протяжении получаса по ней проехал всего один фургон. Людей тоже было мало: три пары, одинокий старик, куда-то спешащий парень. Толстяк с сигарой во рту зашел в отель. Через пятнадцать минут, держась за руки и смеясь, в двери «Гумберта» вбежали две девушки, подъехавшие на такси. Потом наступило полное затишье.
Звонко отщелкивал секунды пузатый будильник на комоде. Чуешев вдруг начинал их считать и считал, пока не сбивался. И тогда начиналось опять «Помнишь эту встречу с тобой / В прекрасном тёплом Ар-теле». Он старался не думать, но мысль то и дело возвращалась то к миловидной девушке, с которой он познакомился в очереди за молоком накануне своего отъезда, то к безногому соседу, свихнувшемуся от водки и орущему на весь дом, что он, Чуешев, его внебрачный сын. А Чуешев не знал своих родителей, поскольку вырос в детской колонии, куда свозили беспризорников со всей Москвы. Ему не нравился этот безногий «родственник», и, чтобы тот не вопил, он старался не попадаться ему на глаза, а если попадался, то затыкал ему рот куском хлеба, сала или стаканом.
Девушку звали Варя, у нее были длинные, черные, приятно лоснящиеся косы, худые руки и робкие, беспомощные глаза. Он сразу проникся к ней какой-то остро-сочувственной симпатией. Ему захотелось обрадовать эти глаза. Он пригласил ее в кино, и она согласилась, но он не смог купить билеты на только что выпущенную в прокат «Серенаду Солнечной долины» из-за дикой очереди в кассу, и им пришлось пойти на знакомого до последнего кадра «Воздушного извозчика», но именно в этот раз фильм понравился ему больше всего. Теперь он с удовольствием вспоминал сцены с Жаровым и Целиковской, как будто то были не Жаров с Целиковской, а они с Варей. Потом он проводил ее до дома и опоздал на последний трамвай. Шел через весь город пешком и думал, думал, думал… Жаль, что попрощаться с ней он не успел.
Без пяти одиннадцать он понял, что можно разобрать саквояж и ложиться спать, но на всякий случай простоял перед окном еще полчаса. Глаза у него слипались. Он еле добрался до кровати.
Сегодня днем в фойе Цюрихской оперы на Фаль-кенштрассе он два часа дожидался, когда закончится репетиция оркестра, выдав себя за приехавшего из Стокгольма импресарио.
Наконец, из репетиционного зала, переговариваясь, стали выходить музыканты. С флейтой под мышкой появился Кушаков-Листовский. Вместо галстука на нем был повязан шелковый бант. Рядом семенила миловидная девушка, такая миниатюрная, что скрипка в ее руках смотрелась как альт. «Там заминка на втором такте, — высоким тенором говорил Кушаков, нагибаясь к ней. — Постоянно. Вспомни-ка на верхней ноте: та-ри-рам и — пам-м! Откуда она?» «Не могу понять, чего он от нас хочет? — пожимала плечиками девушка. — По-моему, он и сам не знает».
Когда Кушаков-Листовский распрощался наконец со скрипачкой, многозначительно удержав ее руку в своей ладони, дорогу ему преградил невысокого роста, хорошо одетый молодой мужчина с веселым блеском в карих глазах.
— Простите, вы ведь из этого оркестра? — спросил он.
— Да, конечно. — Кушаков-Листовский бодро потряс флейтой.
— О, в таком случае не могли бы вы меня проконсультировать? Дело в том, что мне поручено пригласить музыкантов на благотворительный вечер памяти Рихарда Вагнера в Женеве.
— С этим вам, пожалуй, следует обратиться к дирижеру. Мой инструмент — не главный. Он, — Кушаков-Листовский доверительно подмигнул и указал в сторону мраморного бюста композитора, — не был большим лириком. У него даже «Полет Валькирии» окрашен флейтой с какой-то несвойственной ей экспрессией. — Круглые, как у ребенка, глаза его закатились кверху. — Женева — это хорошо. Я играл там в Большом. Давно это было, в довоенной еще жизни. Квартет «Карамболь», не слыхали? Скрипичные — и флейта. Увы, мы мало гастролировали. Но здесь, в Цюрихе, афишами «Карамболь» были обклеены все стены. Меня даже на улицах узнавали. Однажды спросил один: неужели я, как простой народ, езжу в автобусе? И знаете, что я ответил? А я и есть народ!.. Кстати, разрешите представиться, Кушаков-Листовский, Дмитрий. Дворянин в шестом поколении.
Чуешев пожал мягкую, как теплая буханка, ладонь:
— А меня зовут Конрад Хоппе.
— Очень приятно. Любите музыку?
— Всегда завидовал людям, владеющим музыкальными инструментами. Словно обретаешь другую речь. Вот и вам завидую. Флейта — очень красивый звук.
— И очень сложный! — горячо подхватил Куша-ков-Листовский. — Видите ли, игра на флейте подобна пению птиц. Но не только пению — нужно уметь парить, как птица, легко и свободно. Дышать этим звуком, петь вместе с ним. Такому учишься всю жизнь. А еще — нужно чувствовать. Вот это самое тонкое — чувствовать.
