Если бы не близкие, почти что дружеские отношения с вальяжным, обаятельным, гениальным бароном фон Арденне, доктор Блюм давно перебежал бы к Гейзенбергу в Институт физики и работал бы сейчас вдали от бомбежек где-нибудь в горах. Другой причиной, удерживавшей его в Берлине, были женщины, которые являлись для Блюма чем-то вроде топлива для «мессершмитта». Волочиться за одной, проводить ночь с другой, мечтать о третьей — тридцатитрехлетний ученый был увлечен этой игрой не меньше, чем физикой. Правда, за последнее время из-за налетов большинство женщин было эвакуировано из Берлина, что не могло не удручать любвеобильного доктора. Последней страстью на возникшем безрыбье стала пресная связь с сорокалетней женой соседа, дородной домохозяйкой с удушающе могучей грудью, визгливые стоны которой были слышны далеко за пределами спальни, о чем Вилли Гесслицу поведал сам сосед. Гесслиц побывал у него с расспросами насчет краж в округе, прикрывшись удостоверением инспектора крипо, выписанным на другую фамилию. Сосед ненавидел и боялся Блюма, он замечал, что к нему на автомобилях приезжают какие-то люди, сидят у него ночи напролет, а после они исчезают, порой на несколько дней, но главное — его охраняют.
Вот уже месяц Блюм, порвав с соседкой, вынужден был коротать редкие свободные вечера в одиночестве в своем просторном, пустом, скучном доме в десяти километрах от Лихтерфельде, где на территории родового поместья фон Арденне в огромной подземной лаборатории были установлены сверхмощный электростатический генератор на два миллиона вольт и действующий циклотрон. Дом, раньше принадлежавший какому-то еврейскому коммерсанту, был предоставлен Блюму службой обеспечения СС с готовой обстановкой по просьбе Арденне. Блюму здесь не нравилось, он догадывался о судьбе бывших хозяев, ему казалось, что их тени неприкаянно бродят по комнатам.
Несмотря на запрет выносить любые документы, связанные с работой лаборатории, за ее пределы, безалаберный от природы Блюм частенько забирал какие-то бумаги с собой, чтобы поработать дома, тем более что к лету 44-го штабная дисциплина заметно ослабела. Кроме того, у него иногда собирались коллеги из других научных инстанций, чтобы в неформальной обстановке обсудить спорные темы, поругаться, нащупать пути решений.
Арденне не бывал у него, а вот Блюм неоднократно обедал на вилле фон Арденне в Лихтерфельде, где чопорная обстановка роскоши и аристократизма странно контрастировала с простотой нравов, культивируемых бароном. При входе гостя встречали огромные, суетливые, лоснящиеся доги и сам хозяин, взирающий с портрета кисти Генриха Книрра, на котором Гитлер вешает ему на грудь Рыцарский крест с дубовыми листьями. Широкая беломраморная лестница вела в залу, посредине которой был уже накрыт чересчур большой для скромной компании обеденный стол. Появлялся Арденне, развалистой походкой шел к столу, приветствовал гостей и, забрав из рук слуги супницу, принимался самостоятельно разливать суп по тарелкам, подшучивая над собой и собравшимися: «Вы служите моим прихотям — дайте же я послужу вашему голоду».
Фриц Хаген, в узких кругах известный под кличкой Сизый Фриц, покрутил на голове кожаное кепи, высморкался в мятый, давно несвежий платок и, вытирая им нос, посмотрел через лобовое стекло своего старого «Опеля» на небо, как смотрит охотник, гадая, какую погоду ожидать. Сизый ждал воздушного налета. Каким-то седьмым чувством он понимал, что бомбардировка уже не за горами. Во всяком случае, именно сегодня, на третий вечер стояния в переулке против дома Блюма, он был почему-то уверен в скором появлении авиации англосаксов. И не ошибся.
Густой, низкий, словно затягивающий в себя, подобно водовороту, рокот сотен моторов «летающих крепостей» В-12 и «Либерейторов» возник в вышине практически одновременно с резким воем сирен воздушной тревоги. И сразу откуда-то издали докатилась канонада зенитной артиллерии, темные небеса окрасились вспышками фосфоресцирующих зарниц, выхватывающих зловещие контуры бесстрастно плывущих бомбардировщиков. Последовала череда взрывов; с форсированным ревом потянулся к земле пылающий «Либерейтор». На улице почти не было людей: все, кто сидел дома, попрятались в собственные погреба и подвалы. Армада бомбардировщиков уже прошла над поселком и направилась в сторону города, когда на землю стали ложиться сброшенные на парашютах фугасы, попарно связанные цепями. Выплевывая во все стороны фонтаны шипящих искр, вспыхнула хлебная лавка. Послышались отчаянные крики людей.
