Но растворилось это «вещество».
В моем привычном кофе с молоком,
Или в твоей забывчивости вечной,
А, может, в той дороге поперечной?
По ней мы как-то шли с тобой пешком.
Парфюмом тонким выветрилось вдруг,
Ушло с водой по телу в теплом душе,
Осталось между скомканных подушек,
Или в беседе с кем-то из подруг.
Пропало насмерть. Нет, не от обид.
И не от мыслей мрачных и убогих.
Оно от слов – взаимных, слишком строгих
Исчезло так, что больше не болит.
И, слава богу. Нам не по пути.
Путь там живет – за тысячу кварталов,
Без адреса, на новых «пьедесталах»,
С которых не хотелось бы сойти.
Кира Моисеевна
В годы моей юности, я жила в центре города на втором этаже «сталинки» с мамой, бабушкой и всеми вытекающими последствиями этого – по тем меркам – элитного дома: привилегированные жильцы с разными причудами, огороженная территория, засаженная желтыми георгинами и пешеходная улица под окнами.
Соседи – публика ничем не примечательная, интеллигентная и тихая, вся – «в пастельных тонах». Исключением была лишь одна соседка – Кира Моисеевна. Пожилая чистокровная еврейка неординарная и экзотическая, не смотря на свой преклонный возраст.
Как только мы переехали в этот дом, Кира Моисеевна взяла надо мной шефство. Не знаю, чем я ей понравилась? Возможно, она усмотрела во мне «родную» кровь из-за фамилии, или характер мой подошел ей для общения? Короче, мы – я в свои 21, и она свои 80 – почти подружились.
Я часто бывала у нее дома, и мы много разговаривали о разных вещах. Дело в том, что жила Кира Моисеевна как раз напротив нашей квартиры, как говориться – глазок в глазок. И, каждый раз, возвращаясь с работы или с прогулки с собакой, я, до того, как засунуть ключ в свою замочную скважину, слышала сзади звук открывающейся двери и зычный голос соседки:
– Дорогая, заходите сегодня на кофе. У меня есть, что Вам рассказать.
Могу предположить, что Кира Моисеевна несла круглосуточную вахту у дверного «перископа» и без устали наблюдала за жизнью не только моей, но и всех остальных обитателей лестничной площадки, а это – еще три квартиры. Но вот на кофе она приглашала исключительно меня. Для всех остальных она была вздорной и странной бабенцией.
Она жила одна уже много лет, будучи безутешной вдовой и матерью двух взрослых сыновей, которые в Москве работали на военной кафедре какого-то института.
Кира Моисеевна была прекрасно образована, играла на рояле – который располагался в одной из полутемных комнат ее большой задрапированной квартиры, знала наизусть уйму стихов, разных цитат и «мудрых мыслей» – не только чужих, свои она произносила не менее пафосно и драматично.
Она превосходно варила кофе по еврейскому рецепту – с чесноком, любила посплетничать об окружающих ее людях и пофилософствовать о тонких материях – как она сама говорила. В тонкие материи входило все: и разговор с продавщицей в магазине, и музыка с живописью, и политические склоки, и психология отношений, и воспоминания о прошедших годах.
Кстати, удивительно, но ее фамилия совершенно вылетела из моей памяти. Сохранилось только то, что она была длинной, как будто, составной – типа Шварцблат или Канцельбоген. Зато, я отлично помню ее саму.
Высокий рост, довольно стройное телосложение, грива вьющихся крашеных рыжих волос. Крупные, почти мужские черты смуглого лица, которое было по своему симпатичным и притягивающим. Брови нарисованы небрежными широкими черными дугами – как у куклы на чайнике. Глаза зеленые, немного вытаращенные, удивленные и очень подвижные. Высокий лоб, огромный длинный нос, которому я всегда удивлялась – как он не задевает верхнюю губу, когда она говорит? Рот, всегда накрашенный вишневой помадой и уши. Господи, таких ушей я не встречала ни у кого в своей жизни. Каждый раз, когда я их видела, в голове звучало: Бабушка, а почему у тебя такие большие уши? – Чтобы лучше слышать тебя, дитя мое… Такого размера ушей я не видела никогда – они были реально в полголовы. Моя мама сказала как-то: таких ушей на холодец бы хватило. Смех, конечно. Одним словом, уши были выдающиеся – в прямом и переносном смысле.
Кира Моисеевна всегда носила массивные золотые украшения: серьги, браслеты, кольца. Все – какое-то замысловато-крученое, с внушительными овальными камнями – то синими, то красными.
Если серьги – то до плеч, если браслет – то в три оборота вокруг запястья, если кольцо – то перстень на фалангу. Все это было похоже на «арсенал» танцовщицы из какого-то ханского гарема.
Гардероб ее состоял только из длинных «50 оттенков черного» бархатно-трикотажных платьев в пол, перехваченных всегда на один манер каким-то ремешком под грудью и с непременными кистями по подолу. В светлой одежде я не видела ее ни разу. Она всегда передвигалась медленной, но размашистой походкой, опираясь на кованую металлическую трость с набалдашником в виде головы оленя без рогов. Трость она никогда не выпускала из рук, даже, когда варила кофе или сидела в кресле. Она отставляла ее в сторону только для игры на рояле. Осмелюсь предположить, что она с ней, все-таки, не спала.
