«Я видел солнце и море и затем пескиИ где птицы и звери искали себе пару,Диких червей в лесах и сказочных птицС пятнистыми перьями многих цветов».Петр теперь объят жизнью созерцательной – той, которая сильно подходит к бедному, без средств к существованию ученому, подобно Ленгленду:
«Ибо если бы небо спустилось на землю и стало бы доступным любой душе,То это произошло бы в монастыре или в учении...Ибо в обитель человек приходит не браниться или браться,Но учится учтивости и читать, и изучать книги» –за этим отрывком следует резкое осуждение того, чем стала монастырская жизнь в современной ему Англии. В соответствии с принципом «делай больше добра», за образом жизни его героя следует путь к полному христианскому милосердию, куда бы он ни вел. «Тот, кто ничего не дает, тот не любит», – вот его принцип, и не существует границ в его проявлении.
«Иисус Христос, царь небесный,В робе бедняка преследует нас всегда,И смотрит на нас его глазами и с любящим одобрением,И познает нас через наше доброе сердце».На последней стадии своего сна поэт случайно встречается с высшей формой христианской добродетели:
«Делай только добро, мой друг, и пусть это будет тебе законом,Любить своего друга и своего врага, вот что значит делать больше добра,Давать и помогать молодым и старым,Исцелять и поддерживать – вот что значит только добро».И вдруг мы понимаем, что Петр стал первообразом самого Христа. Мы видим его как «делай только добро», въезжающего в Иерусалим, чтобы сразиться за человеческую душу:
«Этот Иисус знатного происхождения будет сражаться руками ПетраВ его шлеме и его кольчуге как humana natura».Затем следует самая замечательная сцена в поэме, Мучения Ада, когда после агонии на кресте воскресший Христос бросает Люциферу вызов в его темном государстве и, предвещаемый Светом, востребует души проклятых:
«„Кто является господином твоего искусства, – говорит Люцифер, – Quis est iste?”„Rex glonae”, – отвечает СветГосподин суши и моря, и всех видов добродетелей,Герцоги этого темного места, распахните ворота,Ибо Христос может войти к сыну царя небесного».Затем Петр, теперь предстающий как воплощение Господа, говорит сам:
«Я и есть господин жизни, любовь – мой напиток,И за этот напиток умер я на земле...Теперь я вернусь как царь, венчанный ангелами,И вырву из Ада души всех людей...Ибо я был недобрым царем, пока не помогло мне мое милосердие».В своей вере в полное спасение всех людей, даже проклятых, Ленгленд выходит далеко за пределы христианской теологии своего времени. Не существовало никаких научных аргументов, которые привели его к этому выводу, но его признание врожденной греховности и безнадежности человеческой природы нуждалось в прощении и возрождении, а его непоколебимая вера – в полном Божественном милосердии.
Поэтому, когда раздался пасхальный колокольный звон с Лондонских церквей, поэт пробудился -
«И позвал кит мою жену и Калотту мою дочь –Чтить и взывать к воскрешению Господню,И припасть к кресту у его колен и целовать его как сокровище,Ибо благословенное тело Господа несет нам паше спасение». 