Утешает тот факт, что средневековое образование имело те же недостатки, что и современные образовательные системы. Лишь небольшая часть выпускников выдерживала пять лет, необходимых для получения степени бакалавра. Принятие всех определенных доктрин церкви как обязательных к исполнению заставляло ум отдыхать, а не работать. Поиск аргументов для доказательства этих убеждений, цитирование Священного Писания или патристики, интерпретация Аристотеля для согласования с ними, скорее тренировали интеллектуальную тонкость, чем интеллектуальную совесть. Мы можем с большей готовностью простить эти недостатки, если подумаем, что любой образ жизни развивает подобный догматизм в отношении предположений, на которые он опирается. Так, сегодня мы оставляем людям свободу подвергать сомнению религиозную, но не политическую веру их отцов; политическая ересь карается социальным остракизмом, как теологическая ересь каралась отлучением от церкви в эпоху веры; теперь, когда полицейский трудится, чтобы занять место Бога, подвергать сомнению государство становится опаснее, чем сомневаться в Церкви. Ни одна система не приветствует оспаривание своих аксиом.
Очевидно, что передача знаний и воспитание способностей получили более широкое распространение и выглядят более изобильными, чем в Средние века; но мы не можем с готовностью сказать то же самое о воспитании характера. В средневековом выпускнике не было недостатка в практических способностях; университеты выпустили значительное число способных администраторов, юристов, создавших французскую монархию, философов, выведших христианство в открытое море разума, пап, осмелившихся мыслить по-европейски. Университеты обострили интеллект западного человека, создали язык для философии, сделали обучение респектабельным и положили конец умственному отрочеству победивших варваров.
В то время как многие другие достижения Средневековья рушатся под натиском времени, университеты, завещанные нам эпохой веры во всех элементах своей организации, приспосабливаются к неизбежным переменам, сбрасывают старую шкуру, чтобы жить новой жизнью, и ждут, когда мы поженим их с правительством.
Давайте посвятим отдельную главу Абеляру. Не просто как философу, не как одному из создателей Парижского университета, не как пламени, воспламенившему умы латинской Европы в XII веке, а как, вместе с Элоизой, части и олицетворению морали, литературы и высшего очарования своего времени.
Он родился в Бретани, недалеко от Нанта, в деревне Ле Палле. Его отец, известный нам только как Беренжер, был сеньором скромного поместья и мог позволить себе дать трем сыновьям и одной дочери либеральное образование. Пьер (происхождение его фамилии Абеляр нам неизвестно) был старшим и мог претендовать на первородство; но он испытывал такой живой интерес к исследованиям и идеям, что, повзрослев, уступил братьям свои права и долю в семейном имуществе и отправился изучать философию везде, где бушевала философская битва или преподавал какой-нибудь знаменитый учитель. Многое для его карьеры значило то, что одним из его первых учителей был Жан Росселин (ок. 1050–1120), бунтарь, который предвосхитил Абеляра, обрушив на его голову осуждение церкви.
