и хотя по распухшему от слез лицу Люсеньки невозможно было определить степень ее согласия с приведенными Витенькой доводами, ее молчание, прерываемое глубокими вздохами, он воспринял как доказательство правоты всего им сказанного, тем более, что за пятнадцать лет супружеской жизни она уже привыкла к тому, что от себя лично он никогда ничего не говорил, а лишь излагал собственную точку зрения на заключенную в религиозных источниках мудрость, настолько повлиявшую на самого Витеньку, что, когда на следующий год Нуну пошла в школу, где она быстро снискала недобрую славу дерзким поведением и грубостью по отношению к учителям, прогулами и двойками по многим предметам, притом что никто из учителей никогда ни о чем ее не спрашивал, вызванный в школу, Витенька поразил коллектив педагогов тем, что, выслушав поступившие в адрес Нуну нарекания, вместо того чтобы пообещать принять к дочери надлежащие меры, он неожиданно порекомендовал жалобщикам учиться терпению у Сухомлинского и Песталоцци, а если этого недостаточно, то вспомнить мудрые слова Ницше: ”Все, что меня не убивает, делает меня сильней”, и никто не счел нужным ему возразить, а единственным, кто не внял советам Витеньки, оказался директор школы Мафусаилов, пригласив Нуну к себе в кабинет, не успевший предупредить нерадивую ученицу об угрозе быть отстраненной от занятий, как, перебив его на полуслове —
– Я отдельная, —
Нуну ушла, так громко хлопнув за собой дверью, что стрелки на настенных часах, всегда показывавших точное время, замерли, и в наступившей тишине стало слышно, как по коридорам школы разгуливает эхо, услышав которое, директор школы подошел к распахнутому окну и, не в силах отвести взгляд, утонувший в голубой дымке, сливавшейся на горизонте с морской далью, заметив кажущийся невесомым в солнечных бликах одинокий парус, неожиданно пробормотал:
– Как будто в бурях есть покой, —
