и хотя рассуждения Витеньки о закономерности всего в этом мире происходящего некоторым казались риторикой, а кое-кому – обычной болтовней, не требующей от человека большого ума, во многом он был прав, ведь нескрываемое презрение к образованию, демонстрируемое Нуну, привело к тому, что, когда ей исполнилось шестнадцать лет и обращенная к улице часть окружавшего дом Ефросиньи Ивановны забора была исписана адресованными Нуну пылкими признаниями в любви, отвечая на самые дерзкие и страстные послания короткими ругательствами, обычно состоявшими из одного слова, она не могла обойтись без грамматических ошибок, но никому в поселке и в голову не приходило обращать внимание на подобные вещи, кроме Ивановича, однажды прочитавшего всю переписку, не содержащую тайн для общественности, и, подобрав валявшийся на тротуаре мелок, исправившего букву “е” на букву “и” в слове «прЕдурок», а рядом – букву “а” на букву “о” в слове “кАзел”, и хотя с годами надписи на заборе поблекли, а затем, смытые дождями, и вовсе исчезли, количество поклонников Нуну неумолимо росло – превратившись в красавицу, она становилась все больше похожа на неприступную крепость, с равнодушием и легким отвращением пресекая все попытки подобрать ключ к ее сердцу, не делая исключений ни для кого из роя суетившихся вокруг нее поклонников, среди которых самым настойчивым был владелец рыбных заводов, трижды приезжавший в Афродитовку с предложением руки и сердца, но, не добившись благосклонности Нуну, не утративший энтузиазм, а, стремясь любой ценой достичь цели, вступивший в сговор с Марией, пообещав неудавшемуся ухажеру поддержку, посоветовавшей тому доказать поступками свои чувства, а так как владелец заводов был деловым человеком, отвечавшим за свои слова, с приходом весны он пригнал в Афродитовку бригаду строителей с техникой, после отъезда которых – еще не закончилось лето – в саду Ефросиньи Ивановны сверкал окнами и блестел свежей черепицей новый двухэтажный дом, напоминавший дворец, переезжать в который Ефросинья Ивановна отказалась, заявив, что "в этом доме она прожила всю жизнь и на этой кровати она умрет", и обложившись лекарствами от давления, переключая с помощью пульта каналы телевизора, Ефросинья Ивановна вдруг почувствовала себя настолько плохо, что пришлось вызывать “Скорую”, а когда немногим позже Ефросинья Ивановна открыла глаза, с удивлением она обнаружила себя в незнакомой комнате, заполненной чужими запахами и звуками, хотя люстра на потолке была прежняя, и мебель, и кресло, и висевшая на стене картина с изображением набегавшей на берег морской волны, а главное – скрипучая, но все еще надежная кровать, и, сделав вид, что ничего особенного не произошло, не желая ни с кем вступать в разговоры, до вечера она не покидала комнату, а только на дворе стемнело, в распахнутые окна повеяло свежестью, над садами зажглись звезды и чуткий к каждому звуку ночной воздух передавал на значительное расстояние разговор двух собак, живя по разные концы поселка, обменивавшихся отрывистыми фразами, спустившись по лестнице, отворив дверь и выйдя в сад, не найдя старого дома, в котором она прожила всю жизнь, только теперь Ефросинья Ивановна догадалась, что означал странный шум, беспокоивший ее, дремавшую после уколов, и от внезапной мысли, что прошлого не вернуть, и все, что было ей дорого, осталось в воспоминаниях, Ефросинья Ивановна зашаталась, ноги ее подкосились и, как поваленный ураганом дуб, она бы рухнула на землю, если бы ее не подхватила выскочившая в одной ночной рубашке Мария, усадив бабушку на теплые ступеньки нового дома, начавшая набирать на мобильном “Скорую”, но остановленная Ефросиньей Ивановной, придя в себя и вслушиваясь в звенящую цикадами южную ночь, с мечтательными нотками в голосе произнесшей:
– Жить хочется, —
