Доктор Тычканова отнеслась к предмету настороженно. В правой руке ее оказался волшебный жезл, и по его мановению буквально ниоткуда, точнее, с эфирного плана, явилась старинная шкатулка, тяжелая даже на вид. Явилась, утвердилась на перевязочном столике и сама собой приоткрыла крышку. Я, проявив недюжинную понятливость, положил бумажку внутрь выложенного черным бархатом главного отделения. Крышка захлопнулась, шкатулка вернулась на эфирный план.
- Я изучу, хм, предмет. Мы изучим, - сообщила Куяным в ответ на вопрос, который я даже не успел задать, но имел в виду. - Кстати, я думаю, что на сегодня мы закончили. Отправляйтесь к себе на квартиру и постарайтесь как следует выспаться. Проблем, я думаю, быть больше не должно.
Повиновался несколько заторможено, но к двери подошел быстро, и, уже открыв дверь, обернулся.
- Последний вопрос, доктор, - деловито и собранно, четко артикулируя звуки, уточнил я. - Зачем, собственно, все это было устроено и именно таким загадочным образом?
- Во-первых, надо было попытаться оторвать духу хвост, - начала доктор, будто собираясь для чего-то с мыслями и силами. - Для этого необходим сильный, и непременно мистически окрашенный, стресс. Скажу сразу: не получилось. Второй же момент...
- Тут все не очень просто и очень неприятно, - продолжила доктор Тычканова после короткой, почти театральной, паузы. - Мне нужно было убедиться в том, что Вы – это все еще Вы.
И вот – за меня взялись всерьез. Прямо по-настоящему взялись, если Вы понимаете, о чем я.
Каждый день, на протяжении двух с хвостиком недель, без перерывов на выходные и праздничные дни, подчинялся я некоему ритму и графику, сложным, но понятным.
Раз в два дня – непременный допрос, проводимый то начальником Первого Отдела, то как-то удивительно вписавшимся в нашу бредовую действительность, старшим лейтенантом, то еще какими-то серьезными товарищами...
Товарищей интересовало буквально все: не было такого момента в моей жизни – из тех, конечно, что я доподлинно помнил – каковой не был бы извлечен на свет Разума, внимательно изучен и закопан обратно, под груду почти таких же. Товарищи играли в доброго и злого полицейских, применяли эфирные средства, и даже, кажется, специальную химию – хотя за последнее я, конечно, не поручусь.
Явно творящийся полицейский произвол меня тогда, на удивление, не беспокоил: я являлся на допросы аккуратно, буквально минута в минуту, проводил на них столько времени, сколько требовалось компетентным органам, и даже не думал как-то сопротивляться. Сами допросы, кстати, казались мне дружескими беседами, были странным образом приятны и негативных эмоций не вызывали совершенно.
Тоже раз в два дня, только без наложения на другой раз – консультации и опросы в медицинском кабинете. По будням – прямо на Объекте, по выходным, видимо, ради разнообразия – в мурманском кабинете душетерапевта Валуева. Однажды в кабинете этом я встретил нашего штатного индоктринолога, но даже не удивился, а, скорее, обрадовался: помнил, что два гигантских габаритов доктора знакомы, и не только на профессиональной почве.
Еще потоком шли бесконечные начальственные совещания, на которых, отчего-то, выступал я, а все прочие участники внимали – исключительно, кстати, благосклонно.
Я бы хотел, наверное, рассказать обо всем этом более подробно, но все эти события слились в одну бесконечную последовательность, в которой каждый день похож на предыдущий и следующий, стены сливаются с лицами, хочется спать и не спать, люди – огромные птицы... Кажется, время взлетать!
То есть, теперь я понимаю, насколько все это было неправильным, но теперь – это не тогда.
А ведь у меня, кроме всего прочего, была еще и основная работа, за которую мне платили отличные деньги: это если не считать того, что буквально всем необходимым профессора Амлетссона обеспечивали бесплатно, по подобающей его социальному рангу социальной же квоте!
Однако, закончилось все как-то вдруг: мир перестал вращаться вокруг меня одного столь внезапно, что обстоятельство это меня даже немного огорчило. Буквально вчера до меня было дело, кажется, вообще всем, сегодня же широченный круг заинтересованных товарищей заметно сузился: в нем, круге первом, остались только инженер Хьюстон, переводчик (вернее, уже секретарь) Анна Стогова, конструктор Ким, и, паче чаяния, лично академик Бабаев, в преддверии финальной фазы Проекта поселившийся чуть ли не в главном рабочем ангаре. Во всяком случае, взаимодействовали мы с товарищем Бабаевым-старшим буквально каждый день, и все время по делу.
