Парой дней позже, встряхнувшись и сбросив с себя жутковатую полусонную одурь, я понял: все эти беседы, консультации, длительные совещания и откровенные допросы страшно мешали мне делать главное мое собачье дело: как следует отдыхать. Плохо отдохнувший я, соответственно, не мог работать с полной самоотдачей, отчего взятый было темп существенно замедлился, а от серьезных ошибок в работе меня чудом уберег инженер Хьюстон, взявший за правило по два раза перепроверять все мои расчеты.
Теперь же ситуация поменялась, и дело должно было исправиться в ближайшие сроки, оно и исправилось: работы остались в графике и бюджете, коллеги испытывали и демонстрировали здоровый энтузиазм, я переехал из временного вагончика в специальную экранированную комнату, по-советски называемую «пультовая» – видимо, ввиду обилия внутри нее пультов управления всем, что происходило и должно было вскоре происходить на Объекте.
Еще и окончание лечения моего удивительным образом совпало с последним этапом подготовительных работ, и это было просто здорово. Нет, эфирный конструкт, отравляющий своими энергетическими миазмами мою ментальную сферу, никуда не делся, но, кажется, окончательно перешел в неактивный режим. Его полное удаление оставалось делом недолгого времени и какой-то простой процедуры, в суть которой я не стал даже вникать.
Внутри ангара была, наконец, возведена, настроена и подключена вся сложнейшая машинерия: в отсутствие приложения эфирных сил, большинство механических систем дублировалось гидравликой и электродвигателями, толщина тяговых тросов была постепенно увеличена до невероятной и невиданной, а количества потенциально потребляемой электрической энергии – в момент пика работ – хватило бы на то, чтобы целый день освещать недальний Мурманск. Так, во всяком случае, утверждал Денис, и оснований ему не верить у меня не было.
Незадолго до Дня Ноль явилась представительная комиссия: первый секретарь областного комитета партии, товарищ Шабаев (это примерно как губернатор: не Шабаев, а секретарь, только осуществляющий, том числе, и политическое руководство – так мне объяснил поднаторевший в советской бюрократии Хьюстон) в ультимативной форме потребовал участия в Проекте представителей Ленинградского Института Инженеров Связи. Произошло это сразу после того, как достойнейший из местных чиновников посетил Объект.
Даже первый секретарь области – ни разу не Генеральный всего государства, но не пропадать же было добру и старательно проделанной работе? Вот и решили: производственный спектакль, заготовленный для Первого Лица, показать чуть менее первому, но тоже значимому.
Спектакль удался: товарищ первый секретарь взирал на Объект с изрядной долей восхищения.
- Скажите, товарищ профессор, - высокий гость отчего-то все время обращался только ко мне, подчеркивая, видимо, единение всех форм власти и технической интеллигенции, - а вот это, ну, Объект... Можно ли посмотреть на него поближе?
В этот момент мы находились в той самой комнате, построенной когда-то ради главного, что только и бывает в любом Проекте: торжественной показухи. Было даже очень хорошо, что общаться товарищ Шабаев решил, в основном, со мной: в идущей прямо сейчас постановке мне отводилась роль чтеца со сцены, и главным моим качеством в этом смысле было умение делать мимически нечитаемую морду лица, попросту говоря, не показывать с трудом удерживаемого желания неприлично заржать.
Я оглядел первого секретаря с некоторым сомнением: был он строен, даже худ, но довольно высок. Именно к росту я и решил придраться, ловко применив заготовку номер три.
- На Вас, товарищ первый секретарь, - сообщил я, подпустив в голос тайного смысла, - попросту не найдется скафандра. Разрешить же такому ответственному товарищу ходить в закрытой зоне практически, извините, голым... Нет, на это я пойти не могу!
- А там, внутри... Там очень опасно? - не сдавался гость. - Может, есть какой-то способ?
В ответ я постучал указательным когтем по стеклу. Стекло, ожидаемо, не отозвалось почти никак.
- Слышите, какой странный звук? - спросил я тем не менее.
- Конечно, слышу! - уверенным голосом ответил высокий собеседник. - Это же это, как его...
- Свинцовое стекло, товарищ первый секретарь, - как бы разрешил я сомнения гостя. - Вы правильно определили, именно оно. Практически, прозрачный металл. Толщина – пять сантиметров. Вы же понимаете, оно тут не просто так!
Товарищ Шабаев немного отстранился от окна, посмотрев на преграду с явственным уважением. Было видно, что попасть на ту сторону ему как-то резко расхотелось. Все бы закончилось хорошо, если бы постановка не превратилась в стихийную самодеятельность: завидев в окне высокое начальство, два эрзац-актера решили торжественно прокатить мимо огромную бочку, усеянную конденсаторами, изоляторами и даже опасно мигающими светодиодами.
