Следуя за настоящим родителем, за свою недолгую жизнь она научилась ухаживать за умирающими. Отец был лекарем, пытался спасти людей, которых командиры скорее похоронили бы заживо, лишь бы убрать с дороги. Сейчас в комнате стоял смрад поля боя, плоть начала гнить. Женевьева вспомнила мычание священников на латыни, но не знала, во что верила Лили, а потому не позвала пастора к смертному одру.
Из священников поблизости был Джон Джейго, а христианский крестоносец не стал бы соборовать вампира. Иногда заходил преподобный Сэмюэль Барнетт, пастор святого Иуды и основатель Тойнби-Холла, неутомимый член комитетов и социальный реформатор. Он агитировал за очищение греховных трущоб «безнравственной четверти мили» и брызгал слюной от ярости, когда в проповедях речь заходила о новом обыкновении женщин раздеваться до пояса и драться друг с другом. Барнетт не страдал безумными предубеждениями Джейго, но присутствия вампирши не одобрял, а когда она присоединилась к движению по учреждению благотворительных домов в Ист-Энде, и вовсе начал относиться к ней с откровенным подозрением. Дьёдонне не винила воинов христовых за такое недоверие. Задолго до того как Хаксли сформулировал термин, она уже стала агностиком. Когда Женевьева поступала на работу в Холл, доктор Сьюард во время собеседования задал ей вопрос: «Вы не принадлежите к нонконформистской или англиканской церкви, тогда какой вы веры?» «Я верю в то, что виновна», — подумала она.
Женевьева пела песни давно минувшего детства, не зная, слышит ли ее Лили. Из ушей девочки текла красная густая жидкость, похожая на воск, и она, возможно, не только ослепла, но и оглохла. И все равно звук, а может, колебания воздуха или запах дыхания успокаивали больную.
— Toujours gai,[19] — пела Женевьева, голос ее дрожал, в глазах стояли горячие слезы, — toujours gai…
Горло Лили надулось, как у жабы, и отвратительная кровь алого цвета с коричневыми струйками изверглась изо рта. Дьёдонне нажала на опухоль, задержав дыхание, чтобы не чувствовать смрад гниения. Она давила неумолимо, сильно. Песня, воспоминания, молитвы клокотали в разуме, истекая с губ. Она сражалась, зная, что проиграет. Сражалась со смертью веками; теперь же великая тьма отомстила. Сколько таких вот маленьких Лили умерли прежде своего срока, возмещая длинную жизнь Женевьевы Дьёдонне?
— Лили, любовь моя, — заклинала она, — дитя мое, Лили, дорогая моя, Лили, моя Лили…
Воспаленные глаза ребенка распахнулись. Молочный зрачок тотчас сократился, реагируя на свет. Сквозь боль пробилось нечто похожее на улыбку.
— Ма-ма, — сказала она, первое и последнее слово. — М-ма…
Роуз Майлетт или какой-то другой женщины, родившей ее, тут не было. Носильщик или моряк, за четыре пенса ставший отцом, скорее всего, даже не знал о дочери. Мургатройд из Вест-Энда — Дьёдонне поклялась, что найдет его и сделает ему очень больно, — предавался другим удовольствиям. Осталась только Женевьева.
Лили затряслась в припадке. Капли кровавого пота выступили на ее лице.
— М-ма…
— Мама здесь, девочка моя, — сказала Женевьева. У нее не было детей и потомства. Она обернулась еще девственницей и никого не одарила Темным Поцелуем. Но для этого ребенка вампирша стала матерью больше, чем «теплая» Рози, стала настоящей родительницей-во-тьме, в отличие от заезжего мургатройда…
— Это мама, Лили. Мама тебя любит. Ты в безопасности, тебе тепло…
Она подняла девочку с кровати и крепко прижала к себе. Внутри худого тела двигались кости. Женевьева склонила хрупкую головку к своей груди.
— Вот…
Распахнув блузку, Дьёдонне ногтем большого пальца сделала тонкий надрез под соском, поморщившись, когда выступила алая капля.
— Пей, дитя мое, пей…
Кровь чистой линии Шанданьяка могла излечить Лили, могла вымыть могильную плесень Дракулы, сделать ее вновь целой…
Могла, могла, могла.
Женевьева прижала голову девочки к груди, направив рот Лили к ране. Было больно, словно сердце пронзили иглой из серебряного льда. Любить — значило испытывать боль. Губы ребенка стали ярко-алыми.
— Я люблю тебя, желтая птичка… — запела Женевьева.
Из горла больной вырвался хрип, она стала задыхаться.
— Прощай, желтая птаха. Умру лучше я на студеном ветру…
Голова девочки упала от груди Женевьевы. Ее лицо запятнала кровь.
— …на безлистом древе…
Крыло хлопнуло один раз от спазма, Женевьева потеряла равновесие.
— …чем спою во чреве…
Свет газовых фонарей голубой луной сиял сквозь тонкую мембрану изувеченной руки, на фоне которой проступала вязь не соединенных друг с другом вен.
— …клетки златой на пиру.
Лили умерла. Сердце Женевьевы заныло, вздрогнув, она уронила спеленатый труп на кушетку и громко застонала. Спереди одежду пропитала бесполезная кровь. Влажные волосы пристали к лицу, глаза заволокли спекшиеся алые слезы. Сейчас вампирша очень хотела поверить в Бога, только чтобы проклясть его.
