Эра джихада полностью

Пытать человека – дело не такое простое, под пыткой человек может сказать все, что угодно, только бы не чувствовать боль. Потому пытку нужно строго дозировать, слишком много боли делают человека нечувствительным к ней, включается природный механизм компенсации, человек может даже сознание потерять. Еще Николо Макиавелли говорил, что вред нужно применять внезапно и весь сразу. Я придерживаюсь того же мнения. И поэтому я беру больше садовые ножницы, которые я купил в том же магазине, что и штатив, и отрезаю часть первой фаланги указательного пальца – по ноготь примерно. Думаю, что этого вреда будет достаточно, и нового не потребуется. Шафаров явно не из идейных и не будет смеяться над мучителями, бросая им «Аллах Акбар» в лицо. Это просто ублюдок, который возомнил, что ему все позволено, а ментовская ксива дает ему полную гарантию безнаказанности. На самом деле не так – за предательство с него спросят еще строже…

– Чо сбледнул? Иди, аптечку неси…

Мигом протрезвевший Шафаров орет, размахивая брызжущей кровью рукой – и пока Иван бегает за аптечкой, думаю, он многое переосмыслит в своей жизни. Почему-то среди татарской, башкирской молодежи, кавказской молодежи пользуются большим спросом ролики «с джихада». О том, как русским солдатам перерезают горло, вспарывают животы, как глумятся над ними. Стоя в камуфляжном костюме и с автоматом перед телом девятнадцатилетнего срочника с Рязанщины, еще булькающего перерезанным горлом, эти твари чувствуют себя мужчинами. Воинами. Горцами. Хозяевами, наконец. Очень просто принести им смерть. Просто прицелиться и нажать на спуск. Гораздо сложнее принести им страх. Страх, который поразит их как вирус. Заставит бояться каждой тени. Разложит их маленькие, но сплоченные общины. Заставит не доверять друг другу. Ненавидеть друг друга за свою трусость. Недостаточно просто убить человека, вывезти и закопать – тем самым вы породите мученика, вызовете волну ненависти и мести. Именно этим я и занимаюсь, это то, что я делаю. Я – податель страха в темном подвале истории…

Не я начал эту войну. Не мне ее заканчивать. И Шафаров дешево отделался, в тридцать седьмом его бы расстреляли в подвале Лубянки за предательство. Сейчас – он потерял всего лишь полфаланги указательного пальца, это более чем скромно за сотрудничество с ваххабитами и прочие преступления, которые он совершил. Теперь я допрошу и отпущу его. Пусть и дальше если и не сотрудничает с нами, то сеет страх вокруг себя.

Иван приносит аптечку. Автомобильная, но этого хватит, если наложить еще и жгут. Жгут у меня всегда с собой, тоже привычка с давних времен.

– Руку держи наверх. Иначе кровью истечешь.

– Вы чего? – с плачем, глотая сопли, говорит мент. – Я ничего не сделал. Вы что, охренели?

– Ничего не сделал? А что ты творил в Нижнекамске, когда с хулиганами мотался, а потом с бандитами корешился? А что ты творил, когда снюхался с ваххабитами? Ты знаешь, что в квартирах, какие ты покупал, шахидки поселились! А у нас секретный приказ, выявленных ваххабитов – в расход.

– Я не знал… ничего не знал…

– Расскажешь все на камеру. Будешь правду говорить, потом отпустим. И не думай, Дима, что меня обмануть сумеешь. Ты против государства идешь, авызынны сегем! Будешь говорить?!

– Что… надо…

– Сходи за камерой, – сказал я Ивану…

Этот не слишком опасный. Не озверел еще, просто разложился дальше некуда. В Татарстане и Башкирии ситуация опасная, но пока управляемая. Может, и удастся в пар все спустить. На Кавказе уже не спустишь…

Камеру установили быстро, рядом с тем же штативом. Я набросил на Шафарова серое покрывало из технической ткани, чтобы прикрыть кровь, – прикрыл колени и руки.

– Давай! – махнул я рукой.