– Слушай… Я похудел, кажется? Да?
– Ну… немного есть.
– Нет. Точно похудел.
Относительно молодой человек, в котором было уже как минимум пятьдесят лишних килограммов веса, соскочил с жалобно скрипнувшей кровати, подошел к шифоньеру, набитому модным тряпьем, открыл дверцу и начал изучать себя в зеркале. На нем ничего не было, кроме цепи с большим золотым крестом – сейчас стало модно подчеркивать свою принадлежность к православию.
– Говорят, Кононенко снимают… – завернувшись в простыню, красивая темноволосая женщина смотрела в спину своего партнера с ненавистью, но голос ее был сладким как мед.
– Ага… Снимешь его.
– Вроде говорили, что за Махачкалу кто-то отвечать будет.
– Ага… будет… как же…
Молодой человек оторвался от исследования своего заплывшего жиром тела, уселся сбоку на кровать, подслеповато зашарил в поисках носков.
– Справа, – подсказала женщина.
– Да… спасибо.
– И сколько он занес? – продолжала допытываться она.
Молодой человек повернулся к ней. Провел рукой по шее… затем ниже.
– Сколько – сколько… Он не заносит… жадный слишком. Занесли за него. Потому что там все понимают, придет другой – потребует еще большую доляшку. А то и по бизнесам в долю упадет. Все эти носороги… они еще жалуются, хотя если так рассудить, они как сыр в масле катаются. Кононенко еще дает им вздохнуть…
– А я думала, тебя назначат…
– А ты бы этого хотела?
– Ну… супруга генерал-губернатора Кавказа…
Молодой человек улыбнулся, но по-другому, недобро и страшно.
– Жизнь покажет. Поможешь мне?
– Как?
– У тебя же дурилка в руках. Пробей там, сколько стоят пара сюжетов. Только в прайм-тайм, не меньше.
– Дорого.
– Ничего… Найдется, кто заплатит…
– Хорошо…
Молодой человек натянул трусы и принялся надевать костюм. Костюм он купил в магазине готового платья, и пусть это даже был Hugo Boss – это ничего не меняло. Быдло так и останется быдлом, понимание того, что сшитый на тебя костюм гораздо лучше любого купленного, какая бы на нем ни была марка, какой бы ни был бренд, приходит только во втором-третьем поколении. Детям колхозников и инженеров это неведомо…
– Слушай, Элина говорила, у них горящие туры образовались…
– Не сейчас, хорошо, киса? Ты же знаешь, стоит ногу поднять – и поставить будет некуда. Сама говоришь, что Кононенко снимают – тут такой бешбармак будет, если это так. Да еще эти ваххабиты проклятые. У нас американцы сидят… ты знаешь? Какие-то скрытные, вроде по части борьбы с терроризмом, учат нас… ага. Сами бы научились… козлы. В общем – не сейчас. Ближе к осени вырвусь, обещаю…
Выпроводив любовника, Зейнаб, все больше и больше становящаяся Аленой, прошла в душ. Включила немилосердно горячую воду и долго-долго терла себя жесткой мочалкой. После того как он прикасался к ней, на коже оставались едва заметные, жирно-склизкие следы. Отмыть, стереть их было совершенно необходимо, чтобы не жить с этим зловонием на коже.
Она прекрасно понимала, что делала. Маски сброшены, слова сказаны, никаких недопониманий больше нет. Алена сознавала, что является агентом иностранной разведки и сознательно предает свою страну. Но это была уже не ее страна, и каждый раз, передавая очередной пакет информации, она понимала, что здесь и сейчас она мстит ненавистной ей стране и ненавистному ей народу. Делает их слабее. Хоть на миллиметр, но подталкивает к исторической пропасти.
Она ненавидела Русню и русистов за каждую их черту, каждую их особенность, каждое их проявление. Надменные, лживые, развращенные, злобные в своей слабости. Ненавидящие друг друга – но мгновенно сплачивающиеся против любого чужого. Презирающие мусульман и считающие их людьми второго сорта только потому, что это им помогало почувствовать себя людьми сорта первого. Нечувствительные к чужому горю, глухие к мольбам о помощи, злобно радующиеся, когда им говорят о том, что убили еще одного мусульманина. Распространяющие грязь, ложь, взяточничество, разврат, распад. Владеющие землей, на которую у них совершенно нет никакого права, забрасывающие свою землю в то время, как южнее их миллионы мусульман умирают от голода. Не способные сразиться в открытом бою, и потому натравливающие одних честных людей на других и создающие зондер-команды, чтобы тайно похищать, пытать и уничтожать людей. Воистину, Аллах покарает таких огнем – и она своей работой приближала этот час. Она верила в это, потому что иначе ей ничего не оставалось, кроме как умереть. Она не отомстила еще за свою поруганную любовь и растоптанную жизнь. Но она продолжала мстить как умела.
Завернувшись в полотенце, она вышла из ванной – была суббота, можно было не спешить на работу – и тут заметила бьющийся в беззвучном припадке телефон.
Номер не определен.
Поколебавшись, она нажала клавишу с зеленой трубкой.
– Алло.
– Алена? Это… я.
Она так и не помнила, как добралась до Балчуг-Кемпинского, где припарковала машину. Пришла в себя она только в номере, где была она. И был ее Лечи. Постаревший, с огрубевшей кожей, с ястребиными глазами воина – но это был ее Лечи.
Ее Лечи…
