Эра Волка полностью

— Ты можешь не верить мне, обстоятельствам, событиям, но рано или поздно Лег явится и за тобой.

— Я не сектантка и призывать его не собираюсь, — надменно проговорила Света.

— Ольга его тоже не призывала. Она до встречи с ним, вообще, ни о чем таком и не знала. Ты должна понять одну простую вещь — эта встреча неизбежна, и сколько времени у нас всех есть, никто не знает. Я, наверное, зря вас позвал. Искать Ольгу смысла нет, убеждён, она знает, что делает. Просто я хотел бы удостовериться, что с нею все в порядке, что она действительно не нуждается больше в моей помощи.

— Почему же она не пришла в полицию и не рассказала всё, что знает? — недоуменно протянул Родик.

— Как ты себе это представляешь? Нет, мой друг, дело полиции ловить таких как Барыгина и её братец, а у Ольги свой фронт работ. Каждый должен заниматься своим делом, кесарю кесарево, слесарю слесарево.

— Ну да, да, ты прав, — согласился Родион. — Приди она с таким рассказом к нам, её тут же на пряжку увезли бы.

— Может ей там самое место? — с желчью выдавила Света, сверля Дениса ненавидящим взглядом.

— Да что с тобой такое, Светка?! — вскричал Родион. — Что она тебе плохого сделала?

— Из-за таких, как она, люди теряют близких. Эти твари несут хаос и смуту!

— Хаос и смута — это то, в чём мы живем последние семь тысяч лет.

— Тоже мне пророк выискался.

— Не пророк, Свет, а просто человек решившийся поверить в то, что всегда пугало.

— И во что же это?

— Да в то, что мир гораздо сложнее, в нем всё взаимосвязано, и нет ничего отдельного. Нет конкретно тебя или меня, есть просто мы — люди, нуждающиеся в помощи. Семь тысяч лет человечество блуждало по жизни с завязанными глазами, спотыкаясь на каждом шагу, даже не имея возможности рассмотреть то, что являлось препятствием. И вот теперь некоторые из нас начинают прозревать, и понимать, что поодиночке нам не выжить, а это значит, нужно помочь и другим. Я видел странных людей: заморыша-студента, который был сильнее духом и мудрее своих «крутых» одногруппников, слесаря, что не стыдился быть ржавой гайкой, поддерживающей ценный винт на своём месте, успешного врача, прислушивающегося к словам странной девушки. Все эти люди объединились ради одной цели — помочь таким, как мы.

— Мне не нужна помощь религиозных фанатиков, — с презрением заявила Света, — я видела, чем она оборачивается.

Она встала из-за стола, демонстративно отряхнула юбку и, задрав свой курносый нос, прошествовала по коридору.

— Ты идёшь? — недовольно спросила она замешкавшегося Родиона.

Денис встретил растерянный взгляд друга и кивнул.

— Спасибо что приехал, друг. Иди, Света — девушка, не терпящая отказов.

Родион бросил на Дениса кроткий, извиняющийся взгляд и прошаркал к входной двери, как на эшафот.

— Я постараюсь найти твоего Ангела, — шепнул он уже в дверях, пока Света вызывала лифт, — и всё же, ты должен был всем этим поделиться с единственным другом гораздо раньше, не находишь?

Денис кивнул, провожая взглядом уходящих Родиона и Свету. Он уже понимал, что эта девушка, так глубоко запустившая в его друга свои крашеные коготки, не остановится и будет мстить ему за благородство, пока не раздавит его самого и Родю в придачу.

В сущности, Денис понимал, это всё происходит от того, что он испытывает перед ней вину. Он как будто хотел наказать себя за нелюбовь к несчастной, обиженной судьбой крошке, хоть и понимал, что это абсурд. Он питал к Свете сострадание и в то же время стыдился своих чувств, от того что под глянцевой пеленой добродетели скрывалось самолюбование. Денис как будто бы возвышался над её глупостью и пороками, в этом своём великодушии казался себе чище, мудрее и праведнее.

Разочарование страшнее боли, оно обездвиживает, замораживает, обесценивает всё, что когда-либо имело значение, в то время как боль дарит весь спектр переживаний от мучительной, удушающей тоски до своеобразного странно-сладостного чувства полноты жизни. Именно в моменты наивысших душевных терзаний мы чувствуем себя по-настоящему живыми, хоть и задыхающимися в чаду собственных самобичеваний, сомнений и желаний.

После того как Денис понял, что его использовали и выбросили, как непригодную более вещь, он испытал именно разочарование. Оно оказалось столь глубоким, что чуть было не распространилось на все те прозрения, что случились с ним в суровом северном краю сосновых гигантов. Но то ли чувства его к Ольге были сильнее, то ли сам он уже не мог пробраться по выжженным мостам на берега былых убеждений, а разочарование всё же сменилось тоской.