– Ты не имел никакого права таить от меня столь важные сведения! Я ведь могла послать своих воинов и приказать им защищать Арью, Эрагона и Сапфиру во время битвы при Фартхен Дуре, а потом доставить их сюда.
Оромис печально улыбнулся:
– Я ничего от тебя не скрывал, Имиладрис. Ты сама предпочла не видеть некоторых вещей. Если бы ты следила за своей страной в магический кристалл – а ведь это твоя прямая обязанность, – ты бы непременно выяснила источник того хаоса, что поглотил Алагейзию, и узнала бы правду об Арье и Эрагоне. То, что ты могла в горе своем позабыть о гномах и варденах, вполне понятно, но о Броме? Ведь он – Винр Альфакин, последний из друзей эльфов! Ты сама проявила непростительную слепоту, не желая более видеть этот мир. Ты расслабилась, Имиладрис, сидя на своем троне. И я не мог рисковать, ведь еще одна утрата совсем увела бы тебя в сторону от реальной жизни.
Как ни странно, гнев королевы мгновенно улетучился; она сильно побледнела, плечи ее бессильно опустились.
– Я так унижена! – прошептала она.
Облако горячего влажного воздуха окутало Эрагона – это золотистый дракон наклонился, чтобы получше рассмотреть его; глаза дракона переливались и сверкали.
«Мы хорошо встретились, Эрагон, Губитель Шейдов. Меня зовут Глаэдр».
Его голос – безусловно голос дракона-самца! – рокотал и громыхал в ушах Эрагона, точно ворчание грозной горной лавины. Эрагон только сумел лишь почтительно коснуться губ и промолвить мысленно:
«Для меня знакомство с тобой – большая честь».
Затем Глаэдр переключил свое внимание на Сапфиру. Она застыла как изваяние, напряженно изогнув шею, когда Глаэдр обнюхивал ее щеку и переднюю линию крыла. Эрагон видел, как дрожат ее лапы. «Ты пахнешь человеком, – сказал ей Глаэдр, – но о своем народе ты знаешь мало – только то, чему тебя научили древние инстинкты. Однако же у тебя сердце настоящего дракона».
Пока шел этот безмолвный обмен любезностями, Орик представился Оромису и сказал:
– Вот уж как на духу скажу: на такое я никогда и не надеялся! В такие черные времена это настоящий подарок судьбы. Всадник да еще и с драконом! – От восторга гном стукнул себя кулаком по макушке и прибавил: – Если это не слишком большая наглость с моей стороны, я бы хотел от имени моего короля и всего моего клана попросить тебя об одной вещи – в полном соответствии с обычаем, что объединяет наши народы.
Оромис кивнул:
– Я с удовольствием выполню твою просьбу, если это в моих силах.
– Тогда скажи: почему ты прятался все эти годы? Ты ведь был так нам нужен, Аргетлам!
– Ах, – вздохнул Оромис, – в этом мире так много горя, но самое горчайшее из них – невозможность помочь тем, кто в беде. Я не мог рисковать, покидая это убежище ради помощи варденам. Ведь если бы я погиб до того, как проклюнется одно из имеющихся у Гальбаторикса драконьих яиц, то на свете не осталось бы никого, кто мог бы передать наши тайные знания новому Всаднику, и тогда победить Гальбаторикса стало бы еще труднее.
– Так вот какова причина! – презрительно сплюнул Орик. – Это слова труса! Оставшиеся у Гальбаторикса драконьи яйца могут вообще никогда не проклюнуться!
Вокруг тут же воцарилась полная тишина; было слышно лишь слабое ворчание, исходившее из глотки Глаэдра. Имиладрис повернулась к гному и гневно сверкнула очами.
– Если бы ты не был моим гостем, – сказала она, – я бы прямо тут же собственной рукой заколола тебя за подобное оскорбление!
Но Оромис, широко раскинув руки, воскликнул:
– Нет, нет! Я ничуть не обижен! И это вовсе не намеренное оскорбление – просто необдуманный поступок. Пойми, Орик: мы с Глаэдром сражаться не можем – ты и сам видишь, как он изувечен. Да и сам я тоже. – Старый эльф коснулся своего виска. – Когда я попал в плен к Проклятым, они что-то сломали во мне. И, хотя я по-прежнему могу кое-чему научить молодых, но магией больше управлять не в силах; мне теперь подвластны разве что самые слабые чары. И силы мои продолжают таять, как бы я этому ни сопротивлялся. В бою я оказался бы не просто бесполезен – куда хуже, я стал бы для вас слабым звеном, помехой, которую к тому же легко можно использовать против вас же самих. И я решил исчезнуть, скрыться с глаз Гальбаторикса – и вас! – ради вашего же успеха, хотя всегда мечтал открыто выступить против него, сразиться с ним в поединке…
– Изувеченный, но целостный, – прошептал Эрагон.
– Прости меня, – запинаясь, промолвил Орик, потрясенный до глубины души.
– Ничего, я не сержусь. – Оромис положил руку Эрагону на плечо. – А теперь, с твоего разрешения, королева Имиладрис, мы, пожалуй, пойдем.
– Идите, – устало кивнула она. – Идите и покончим с этим.
Глаэдр низко присел, и Оромис ловко поднялся по его изуродованной ноге в седло.
– Идемте, Эрагон и Сапфира. Нам нужно о многом поговорить. – Золотистый дракон легко оттолкнулся от утеса, сделал над ним круг и стал подниматься в небеса на восходящем потоке воздуха.
Эрагон и Орик обменялись крепким рукопожатием.
