Следующий день мне не давал покоя. Я не хотел показываться человеку, что стал слаб, однако ей от этого ни холоднее, ни теплее, а меня всего распирает. Даже после того, как меня выбросили, после моих слов, насколько мне человек важен, я могу ей высказать все внутренние ужасы, никому больше, кроме неё. Стокгольмский синдром? Или слепая привязанность. А может я пёс? Неважно. Я позвал её гулять в этот же день, где мы, уже совершенно наедине, всё обсудили, уйдя вдвоём в лес, попивая слабоалкогольный напиток. Именно тогда я понял, что привязанность к ней, на протяжении двух лет, базировалась лишь на необходимости высказаться. Я мог продолжать получать новую боль, но решил отказаться хотя бы от этой. И, прикол, после того как высказался, такой сильной привязанности не стало, её вообще почти нет.
После разговора мы пошли гулять компанией. Было такое ощущение лёгкости, никогда ни один человек не вызывал столько эмоций, как этот. Ночью, уже находясь дома, мы списались в мессенджере и поговорили ещё больше, и ещё более легко. Это могла быть история продолжения великой дружбы, или любви, но, как говорил Владимир Владимирович Маяковский – «Не возвращайтесь к прошлому. Терпите. Переживайте. Скучайте… Но не возвращайтесь. Лучше уже не будет никогда! Только боли прибавится в итоге».
Боли пока нет, но ощущение, что мы общаться, как прежде, уже не будем, появляется с каждым днём сильнее, ведь за два года, мы стали разные и обсудить больше нечего.
Я превратился из безбашенного мальчика, в вечно думающего, уже скучного юношу. Больше нет во мне того, что я считал смыслом жизни – постоянно веселиться вне алкоголя, делать, что душе угодно, не боясь презрения. За два года самокопаний и отчуждения от людей, я стал нуждаться в общении, отчего этот стиль жизни панка-джекеса, стал уходить от меня, ибо это отпугивает людей. Кем же стала она, я не знаю, ибо не ощущаю доверия в мою сторону, так как она мне ничего личного не говорит, отчего я считаю, что навязываюсь и лишь обременяю её жизнь своим нытьём, ведь взаимности нет.
