В ночь Литы моё сердце было разбито. Дважды. Лишь у одной девушки в Сиппаре были золотые волосы такой длины.
Я неслась домой, а глаза застилали жгучие слёзы. «Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу», – звучало в каждом ударе моего сердца. Не знаю, каким чудом мне удалось не устроить скандал прямо на празднике. Должно быть, сама Богиня уберегла меня от позора. В ту ночь мне казалось, что я ненавижу Оливию. Но истинную ненависть я познала позже.
На следующий день я столкнулась с Оливией в коридоре замка. Мы обе спешили на лекцию Леди Огасты. Увидев меня, предательница расплылась в улыбке:
– Лили-и-и! Зря ты вчера не пошла на праздник, было так весело. Ты даже не представляешь, что устроил Марис…
Она говорила, говорила и говорила. О Марисе, Катрине, Лисе, и ни слова о том, как вчера ночью она разбила мне сердце. Её голос лился и журчал, а я смотрела лишь на голубую венку, пульсирующую на шее Оливии. Мне вдруг показалось, что по её жилам бежит сладкий яд. Он струится по крови, разливается в голосе и дурманит разум, каждому, кто его слышит. На миг мне почудилось, что если сейчас сдавить тонкое горло Оливии, заставить её захрипеть, лишить этого чарующего голоса, то иллюзия спадёт, явив миру истинное обличье предательницы – побитое оспой лицо с жёлтыми гнилыми зубами и серыми спутанными патлами. Все увидят, кто прячется подо лживой маской безупречной Оливии Бертхайм.
В груди бушевало пламя, ярость застилала глаза, а руки сжимались в кулаки. После каждой лживой фразы, после каждого слащавого смешка я представляла, как сжимаю её горло и впиваюсь ногтями в лицо. Но я, разумеется, сдержалась.
Усилием воли придала лицу бесстрастное, холодно-надменное выражение – именно с такой маской я обычно ходила на светские мероприятия, которые вынуждена была посещать как претендентка. Я рано поняла, что маска защищает меня не хуже брони, даёт понять местным сплетницам, что со мной не стоит связываться. «Напади первая. Не дай им себя ранить», – именно с таким девизом я жила после смерти папы. Оливия и Эдриан были едва ли не единственными людьми, которые знали меня настоящую. Что ж. Моя ошибка.
Оливия продолжала щебетать, не заметив произошедшую со мной перемену.
И тогда я рвано выдохнула одно единственное слово:
– Знаю.
– Что прости?
– Я. Всё. Знаю.
Я наблюдала, как меняется её аристократичное лицо с точёным носом, как небесные глаза растерянно бегают из стороны в сторону, как на идеальной молочной коже проступают красные пятна, как длинные тонкие пальцы теребят оборки платья.
Она была жалкой. И подлой. Настолько, что даже не нашла в себе сил признаться мне во всём. А, может, она всё спланировала? Последняя мысль заставила меня на миг задохнуться от ярости. Наверняка всё так и было. Иначе к чему весь этот разговор вчера?
– Лилит, послушай. Всё не так, как ты думаешь, – наконец отмерла Оливия.
Это стало последней каплей.
– Скажешь ещё хоть слово об этом, и я испепелю тебя. Поняла меня?
– Но, Лили, ты ведь этого не сделаешь…
– А ты проверь, – бросила я, и, задев Оливию плечом, поспешила в сторону Багряного зала.
В тот день я поклялась себе, что больше никогда не позволю Оливии меня одурачить.
Даже от воспоминаний о её поступке сердце зашлось в тревожном беге. Мне пришлось сделать несколько глубоких вдохов и пройтись по комнате сжимая и разжимая кулаки, чтобы хоть немного прийти в себя.
Одевалась я с особенной тщательностью. Выбрала из шкафа самое красивое платье. Глубокий изумрудный цвет ткани подчёркивал зелень моих глаз. Собрав на затылке лишь несколько прядей, я позволила тёмным локонам спускаться по плечам. Повернулась к зеркалу и осмотрела себя придирчивым взглядом. Кроме лёгкой бледности, ничто не выдавало моих вчерашних переживаний. Как я и надеялась. Так уж повелось: чем хуже у меня на душе, тем лучше я выгляжу. Никто не должен знать, как я разбита. Особенно мама.
Я направилась в столовую, не забыв нацепить на лицо улыбку. Там я обнаружила маму. Она уже заканчивала завтракать.
– О, Лили, дорогая. Ты уже проснулась? Я не хотела будить тебя, сейчас попрошу Нэнси подать тебе завтрак.
Этого не потребовалось. Пухленькая раскрасневшаяся служанка в кружевном переднике уже вносила поднос в комнату. Она ласково улыбнулась и поставила передо мной тарелку с оладьями. Моими любимыми.
Нэнси ничего не говорила и не спрашивала, но этого и не требовалось. По её взгляду я догадалась: мама ей всё рассказала. В других домах не принято делиться новостями с прислугой, но шесть лет назад Нэнси едва ли не единственная решила остаться в нашем доме. Она очень помогала нам, не знаю, как бы мы справились без неё. С тех пор мама воспринимает её скорее как доброго друга, а не как служанку. Хоть Нэнси и смущается, когда мама захаживает к ней на кухню, чтобы выпить чаю. Всякий раз она разводит руками и приговаривает: «Не дело это, леди Эвендейл, вам с кухаркой за одним столом сидеть!»
Я улыбнулась Нэнси и искренне поблагодарила её за заботу. Когда она вышла, мама осторожно спросила у меня:
– Ты уже знаешь, куда тебя направят?
