– Ох, эти ранние христианские общины… Нет возврата к старому. И здесь и на континенте возникают могучие монархии, которые лишат всяких прав прежде свободные города и общины. А затем, независимо от того, нравится вам это или нет, усилится влияние деловых людей и постепенно станут исчезать все ваши короли, папы и антипапы, вот что, высокопреосвященный!
Искренность и горячность Матея обезоруживали Доминиса, убежденность молодого человека в своей правоте была рождена в деловых кварталах, где любой кузнец или торговец умел ныне защитить свое, равное королевскому, достоинство. Новое поколение отбросило за ненадобностью подобострастие, лесть и фанатизм вместе с воинствующей догмой католицизма. Его бывший любимец обращался к нему как равный к равному, не скрывая даже некоторого своего превосходства в желании это равенство установить навсегда. Неужели наступила новая эпоха, от которой он, поборник эмансипации светской власти, отстал? Однако другой ученик пытался противостоять разрушению прежних авторитетов и вместо него, своего наставника, пошатнувшегося и лишенного надежды, призывал отступника к верности:
– Ты первым покинешь нас?
Матея сразил горький упрек товарища. Самоуверенность, только что говорившая в нем, мгновенно исчезла. Ведь на самом деле он скорее стремился удержать, спасти от гибели их обоих, нежели доказать собственную правоту. Разрыв с учителем и его самого лишал прочной опоры в жизни; растерянно смотрел он сейчас на стрельчатые готические окна, за которыми угасала вечерняя заря, напоминая своим багрянцем о муках Спасителя на Голгофе. Просторный кабинет с деревянным распятием и портретами Тюдоров на стенах разительно контрастировал с тремя сокрушенными фигурами его случайных хозяев. Да, иззябшийся, истосковавшийся по животворному теплу юга учитель не мог остаться здоровым в этом климате. И воспоминание о голубом небе родины помимо воли ожило в душе будущего лондонского купца, хотя он и пытался подавить его спомощью напускной деловитости. Где гарантии что они останутся в живых! Указав на открытый табернаклъ из темного дуба, Марк Антоний сказал:
– Вот письмо Гвидо ди Баньо из Брюсселя. Прочтите! Очень теплое письмо… Архиепископ Патрашский и папский нунций примут меня с распростертыми объятиями…
– Этот римский посол, – хмуро добавил Иван, – упоминает о милости, что, видать, само по себе предусматривает церемонию формального покаяния.
– Значит, – другой ученик оставался последовательным, – придется встать на колени и пройти через обряд очищения и возврата в лоно римской церкви? Да?
Это было самое мучительное: стоять на коленях под взглядами своих почитателей. И у обоих его последователей ужас отразился на лицах, точно они уже видели его униженным. В мире, разделенном на враждующие лагери, приходилось платить пошлину всякой обладающей вооруженной силой власти, и вот он, архиепископ Сплитский, с пылающими от волнения щеками выплачивал ее последними золотыми своего величия.
– Отказ от очищения, – сурово судил его безжалостный Иван, – был бы равен клятвопреступлению.
– Нет, – возразил Доминис, – я никогда не торговал достоинством иерарха римско-католической церкви и не принимал сторону протестантов.
– О да, высокопреосвященный, – пробираясь между двумя воюющими сторонами, Иван упрямо стоял на своем, – мы преследовали нашу цель.
– Вы оба не понимаете, что решающую битву можно выиграть только внутри католической церкви. Именно там, где вы упрекаете меня в двуличии, я наиболее последователен…
И оскорбленный до глубины души, он мысленно продолжал этот разговор: другой спокойно бы наслаждался жизнью, пользуясь немалыми доходами виндзорского декана, но от него безжалостная логика провозглашенных им самим тезисов требовала отказаться от благоденствия и кануть в неизвестность. Уже в самом начале своего сочинения, долго находившегося под спудом, он обращался с этим прежде всего к католическим епископам, не только из тактической хитрости, но и по глубочайшему внутреннему убеждению.
– Цели, – ворчал новоиспеченный джентльмен, досадуя на своего мессианствующего товарища, – всегда какие-то цели! – Эти аскеты, неспособные нигде ужиться, непрерывно гоняются за всевозможными призраками. Вместо того чтобы пытаться создать неведомый мир по неведомому образцу, следует удовлетвориться чем-то пусть меньшим, но более существенным… – Вот вам примеры: парламент усиливается вопреки королевскому самовластию, университеты приобрели право участвовать в его работе, коммерция освобождается от гнета монополий. Разве это все нереально?