Теперь жар охватил тело, все более учащенным становился пульс, все труднее дышалось. Лихорадка! Он следил, как она овладевала его организмом. Голова пустела, мысля разбегались, опаленные горячей волной. Резкие контуры предметов и событий растворялись в тумане. Далекие расстояния сокращались, давящая тяжесть улетучивалась странным образом, подобно пузырькам мыльной пены. Тело приобретало легкость и невесомость. Только каменные своды по-прежнему нависали над головой. Потом вдруг они совсем приблизились – стоило лишь протянуть руку, и коснешься их. Холодный и влажный туман рассеялся, превратившись в некое светлое облако, из которого выплывали таинственные призраки. Доминис купался в поту, сердце вот-вот готово было лопнуть. Он напряг все силы, пытаясь удержать взглядом нечто мутное, расплывавшееся вдали…
Дороги он не различал. Она шла по городским мостовым и разбитым проселкам, он трясся в дребезжащей карете, потом под ногами долго колебалась палуба – и все это в дождь и жару вопреки предостережениям друзей и собственным сомнениям. Дьяволы подгоняли его, а демоны останавливали там, где не следовало останавливаться.
Все пути были перекрыты отрядами Его апостолического Величества или противниками императора, в равной мере опасными для именитого путешественника с многочисленной челядью, печати всех государей тоже ни у кого не вызывали особого восторга. Где бы он пи заночевал, повсюду он видел пламя пожаров, слышал выстрелы и предсмертные крики. Ему приказывали не мешкая двигаться вперед, а потом столь же категорично повелевали остановиться; в эти тяжелые минуты решающую власть обретала боязнь попусту потерять жизнь. Близость смерти заставляла погонять лошадей, несмотря на недовольство возницы, на тревогу и предупреждения близких. Он торопился потому, что видел дальше и глубже тех, кто слепо держался на позициях сегодняшнего дня, он двигался вперед, не обращая внимания на засады и страх. В пламени лихорадки горели жуткие привидения, чередой возникавшие вдоль петлявшей дороги, поджидавшие его на пустынном бездорожье возле разбитых мостов, на безлюдных пожарищах. В тумане под самым небосклоном маячили контуры далекого собора.
Усталый, лишившийся сил, сидел он у лагерного костра и пристально вглядывался в дым, подобно знахарю, который пытается разглядеть там грядущее, призывая демонов. Апокалипсические чудовища мчались сквозь черное облако, чередуясь с безголовыми всадниками, процессиями кающихся, бездомными крестьянами, разбойничьими бандами. Противоборствующие церкви воистину создали на земле геенну огненную. Никто не минует ее. За рощей лизнул небо красный язык – горело село, еще вчера принимавшее конницу лютеранского маркграфа, а сегодня столь же добровольно вместе с чадами и домочадцами перешедшее под власть очередного победителя. Иметь дом по нынешним временам наверняка означало возможность подвергнуться грабежу или вовсе расстаться с жизнью: уцелеть можно было, лишь пристав к какой-нибудь вооруженной банде.
Вокруг лагерного костра собирались хорватские солдаты полка Валленштейна, пожелавшие видеть и слышать своего примаса, о прибытии которого оповещал всех брат Иван. После унылой латыни теологов и горловых звуков британцев первая встреча с родным словом была дорогой и мучительной одновременно, на чужой земле, под сенью огромного столба дыма. Одетые в австрийские мундиры солдаты тревожно ждали, пока заговорит их земляк, первопрестольник родной Хорватии, лежавшей далеко отсюда за Сутлой [71]и протягивавшей свои объятия к морю; они надеялись услышать от «Его Светлости», почему они оказались здесь, у черта па куличках, где сам дьявол ногу сломит, в то время как дома все зарастает чертополохом я турки лезут от Савы. Страшная это штука, высокопреосвященный, принять при рождении святой крест, когда дьявол гонит твою грешную душу сквозь эдакое пекло; и ей-богу, щедры вельможные цесарские капитаны, позволяющие им грабить другого мужика, который завтра того и гляди посадит их самих на кол во славу своего лютеранского бога. А хорватский предстоятель смотрит себе в огненный куст, где ему, как некогда Моисею, видится судьба обесправленного и рассеянного по земле народа, смотрит и бормочет под нос свой завет. Вперед, вперед, вперед… И пока он твердит эти слова, с ними говорит его верный ученик, к удивлению затянутых в мундиры загорских крестьян. Пусть немедля возвращаются они за Сутлу с оружием, во главе со своим примасом…
Нет! Все болтовня, говорит трезвомыслящий Матей. Не лучше ли завернуть в дружественный Ганновер, где печатаются последние части книги «О церковном государстве»?
Нет! Это означало бы сойти со стези Спасителя. Разве можно позабыть о том, как провожали их из Брюсселя католики и измученные протестанты, разве можно позабыть об их упованиях на него?