– Прежде чем требовать полного доверия, спроси себя, Марк Антоний, полностью ли ты доверился святому отцу и ордену. Не утаил ли ты что-либо для себя? Ибо это явилось началом твоего отчуждения. Тайная мысль внутри тебя вырастала в ощущение провинности. А исповедайся ты вовремя нам, тебе стало бы легче, брат мой. Святой орден должен знать обо всех раздумьях, предчувствиях, сомнениях, полный милости к исповедующимся…
Сурового пастыря охватило вдохновение, и он даже преобразился, возвещая смутьяну милость Спасителя. Глубокие морщины у него на лице разгладились, губы увлажнились, бегающие глаза засияли отеческой добротой. Мягкий баритон вдохновенно пытался сокрушить броню давнего воспитанника иезуитов, и, противостоя ему, разум Доминиса искал фактов:
– Святой престол настаивает на незыблемости некоторых догматов…
– Жизнь следует посвятить истине. Папа желает обсудить новые научные теории.
– Во-первых, нужна свобода…
– Мы предоставим вам, мыслителям, столько свободы, сколько считает необходимым церковь, дабы обеспечить развитие прогресса. Разумеется, здесь, у вас, нужна воинская дисциплина, и мы не можем согласиться с существованием в этом предмостье христианства отдельной академии. Однако если б ты знал, как откровенно спорят в Риме, при полной терпимости нашего святого ордена! Сам кардинал Беллармин желал бы обменяться с тобой мнениями, Беллармин, которого ты знаешь по Римской коллегии как человека весьма широких взглядов…
– …как человека весьма ортодоксального, – в душе Доминиса проснулся падуанский теолог, – который давно выступает против меня, противника его схоластики.
– Беллармин, в согласии с генералом ордена, искал встречи с учеными, и наверняка дискуссия между вами была бы весьма полезной, ибо могла бы внести ясность в некоторые родственные проблемы…
– Господь знает, – кольнул Доминис велеречивого гостя, – не почтил ли бы своим присутствием нашу беседу генеральный комиссарий Священной канцелярии!
– Ей-богу, – улыбнулся иезуит, – доминиканцы обвинили бы тебя, подобно твоему коллеге Галилею, в противоречии Священному писанию, но, как тебе известно, наш орден весьма сочувствует новейшему образу мыслей, и ми всячески стремимся· утвердить новые методы в наших училищах.
Доминис осторожно промолчал, не приемля оправданий иезуита, – орден действительно проявлял больше внимания к новой науке по сравнению с крайне консервативными доминиканцами, что, правда, диктовалось прежде всего лукавством, желанием вовремя притупить острие новых научных открытий; поэтому в конечном счете иезуиты приносили больше вреда, чем черно-белые псы церкви, с пеной у рта защищавшие догматику Фомы Аквинского. Легат покусывал губу, досадуя на себя за неосмотрительность. Не обладая широким образованием и будучи весьма подозрительным к новоявленным «мудрецам», он попал впросак теперь перед сплитским ученым, определив Беллармина как «проявляющего терпимость» собеседника в дискуссиях между церковью и наукой. Заброшенный в глушь прелат, должно быть, из писем знал о событиях, происходивших в столице, и, вероятно, следовало бы посвятить его в некоторые малоизвестные дела. Галилей ошибался, слишком полагаясь на либерально настроенного кардинала Маффео Барберини, который в лихую минуту предал бы ближайшего друга, памятуя только о своих интересах, поэтому иезуит благосклонно советовал любому автору стоять на стороне тех, кто воистину нечто значит, в противном случае будет очень трудно избежать Индекса запрещенных книг. Но внезапно вспыхнувшие подозрения заставили его вдруг прервать свои рекомендации.
– Почему, однако, вы, естествоиспытатели, так забегаете вперед? – с детской непосредственностью осведомился он у молчаливого хозяина.
– Стоит человеку хоть единожды познать творческий восторг исследования, – задумчиво ответил ученый, – и он не сможет оставить мир в его прежнем состоянии.
Подобное объяснение не могло удовлетворить искушенного инквизитора; надев маску отеческого всепрощения, он продолжал с напускной пылкостью и сочувствием:
– Сомнения знакомы каждому верующему. Они начинают одолевать, едва остаешься в одиночестве. Я знаю, что многое под куполом Ватикана приводит в соблазн христиан. Но стоит появиться малейшей трещинке сомнений, и тогда одиночество сокрушит тебя, особенно в такой глуши. Лишь исповедь может принести исцеление и сверх того даровать благодать. Церковь проявит понимание кающегося. Раскаявшийся грешник милее святому ордену. Лишь одному вовеки не суждено искупить своей вины – надменному праведнику! Корабли церкви плавают в столь высоких сферах, что экипажу это порой становится не под силу. Хотя, отведя душу в разгуле, преступившие закон возвращаются в лоно церкви с еще большим усердием. Иначе я не может масса людская служить святому престолу. Откройся, брат, поведай, что смутило тебя. Если ты умолчишь, осевшее на душе станет для тебя неизбывной мукой.