Взгляд его, словно ястреб, хищно кружил над письменным столом, где лежала стопа исписанных страниц; не выдержав, иезуит сделал шаг вперед. Доминис усмехнулся. Это были копии просьб и жалоб, которые он посылал в Римскую канцелярию, сетуя по поводу выплат Андреуччи, по поводу своих оспариваемых прав, по поводу невозможности принять под свою руку Дувно, ропща на секвестр, наложенный на его доходы, жалуясь на козни иезуитов, на грабежи, отлучения, испорченность нравов среди епископов, сообщая о различных преступлениях, случившихся за время его предстояния в этой епархии, где все исчадия ада правили свой шабаш. Взяв несколько листков, хозяин удовлетворил любопытство гостя.
– Когда я жаловался на невыносимые налоги, несправедливость курии, двуличие монахов…
– Ты не был услышан?
– Я был предупрежден!
– И отвергнутый, отдался своему перу?
Да, он взялся за него, как за весло подхваченной бурей лодки, надеясь с его помощью добраться до берега, где высились старинные города, существовали большие учебные заведения, выступали свободные умы; но в этом Доминис не желал признаваться навязчивому исповеднику. Легат разочарованно отошел от стола, на поверхности которого он заметил лист с печатью папской канцелярии, однако разгоревшийся охотничий инстинкт не позволял ему оставаться обманутым, и он решил, не таясь, ударить по лицемерному сочинителю:
– Твой дух легко мог бы свернуть здесь, в одиночестве, на неверную дорогу. Самое подходящее для тебя время присоединиться к философам в Римской коллегии.
Болтуны и начетчики, стервятники на апостольской наследии, вызубрившие Фому Аквинского, высокопарные схоласты, выкладывавшие свои трактаты из камешков Священного писания и «Метафизики» Аристотеля, советники Священной канцелярии, вечные спутники инквизиции и палачей, думал Марк Антоний. Присоединиться к ним, как предлагал генерал, означало утратить всякую связь с живой человеческой мыслью и новой наукой. Схоластический туман наряду с пушками и тюрьмами надену но оберегал папские действа; попугаи от богословия стремились перекричать разум. Этот и подобный Рим не принял бы автора книги «О церковном государстве».
– Сейчас я не смог бы, – Доминис отклонял опасное предложение, – последовать твоему совету.
– Не смог бы, – иезуит разыгрывал изумление, – когда святой отец призывает тебя?
– Пусть он меня простит! Мне трудно пускаться в путь. Я должен покончить со своими делами.
– Со своей книгой?
Наконец-то посланец папы выдал истинную цель своего приезда. Мысли о книге, которую писал Доминис, не покидали его. Он не сводил волчьего взгляда с автора, дабы вовремя отрезать ему путь к отступлению.
– И моя тяжба о выплате пока не решена, – Доминис пытался отвлечь его россказнями о переписке с папской канцелярией.
– Да где же она должна найти окончательное решение, как не в курии? Мы все склонны решить дело в твою пользу.
– И вернуть выплаченные деньги?
– Уповай, брат, на милость святого отца! И прихвати с собой свою рукопись! С нашей помощью ты допишешь ее в Риме, и тогда мы, соборные, восславим господа!
Автору было достаточно ясно, чем бы это обернулось, но больше лавировать он не мог. Святой орден располагал неплохой информацией.
– Я писал нечто в связи с тяжбой против этого негодяя Андреуччи… – Он надеялся внушить гостю, будто речь идет о ничтожном споре.
– Покажи!
– Если мне суждено когда-либо ее закончить, я отправлю книгу цензору Священной канцелярии!
– Напечатанную?
– Где же мне печатать ее без вашего одобрения?
Иезуита это также беспокоило, поскольку он не был абсолютно уверен в невозможности такого исхода. Запретные тексты иной раз ускользали от проверки, и, когда какой-нибудь особенно ревностный кардинал приходил в ужас, сочинение уже было распродано. Вообще читательская публика обладала особым нюхом на запрещенные книги. Так, например, «Homo novus», привезенную из Лондона, передавали из рук в руки, и римскому суду пришлось пригрозить смертной казнью, дабы предупредить шествие «Нового человека» среди верующих католиков. Такой заметный писатель, как Марк Антоний де Доминис, без труда мог найти издателя в Венеции или даже вовсе вне досягаемости папской цензуры, причем не исключено также, что он сам подумывал о создании в Сплите не только академии, но и типографии. Как бы там ни было, сейчас папскому легату показалось подозрительным упорное нежелание прелата отправиться в Рим.
– Ты хотел бы остаться здесь, брат мой?
– Я хотел бы без помех завершить начатое.
– Без помех, будучи пастырем бунтующего стада?
– Ты дважды повторил, отец, что я не создан для этого места. Возможно, и в самом деле так.
– Ты живешь в предмостье нашей церкви. В качестве первого слуги Рима тебе надлежало и надлежит укреплять веру и любовь к ее главе.