Еретик полностью

Зимние сумерки обволакивали кварталы вокруг пустынной площади, когда одинокий человек вышел из доминиканской церкви святой девы Марии. Неведомая сила увлекла его мимо Пантеона в кривые и тесные улочки, шедшие к Тибру. Однако едва ли сейчас замечал он что-либо. Немало священных изображений довелось ему повидать в жизни, но эта статуя, изваянная Микеланджело и поставленная возле алтаря святой Екатерины в старинной церкви на Аппиевой дороге, странным образом продолжала преследовать его, должно быть потому, что он увидел ее в особенной обстановке – во время оглашения приговора еретику. Он и прежде часто приходил молиться сюда, в эту готическую церковь, воздвигнутую на месте древнего храма Минервы и посвященную Богоматери, но никогда образ, созданный мастером в минуту сомнений, не привлекал его взгляда. Иисус, правой рукой обнимая крест, казалось, целиком погрузился в себя, прежде чем покинуть сей мир и вознестись на небо, однако мимолетный взор его был устремлен к спасенной им земле. Растерянный взгляд Спасителя говорил о земной жизни больше, чем любые рассуждения атеистов. Дьявольски хотелось увидеть после смерти результат своей жертвы; но даже у мессии не хватило на это мужества. Странно, бормотал человек, странно, что самый ортодоксальный орден, вместо того чтобы сжечь ваятеля, воздвиг его творение перед своим алтарем. Христос, каким его увидел будущий апостол во время бегства из· Рима, сам был беглецом, охваченным куда более глубоким сомнением, нежели его последователь, нареченный Камнем. И этому посвятить храм! Хорошо, что верующие при восковых свечах не могли разглядеть лицо Спасителя в полумраке сводов, хорошо, что их глаза утратили остроту от созерцания многочисленных набожных физиономий, хорошо, что помпезные церемонии лишили их возможности прозрения; в противном случае им открылось бы то, с чем столкнулся он сам, когда комиссарий Священной канцелярии[1] оглашал приговор. И вот теперь образ как бы ожившего вдруг Спасителя не покидает его, лишая душевного покоя.

Из тесноты и шума оживленного квартала запоздалый прохожий выбрался на открытый берег Тибра возле древнего моста Адриана. Свежий ветерок очистил его грудь от запахов рыбьей требухи, копоти мастерских, миазмов трущоб. Глубоко, до боли вдыхая прохладу, он всматривался в меркнущий пейзаж. Вдоль берегов бурлящей реки пинии тянули свои потемневшие кроны в сгустившуюся синеву неба. Волнистую черту горизонта размывала ночь, о ее приближении возвещали и зажженные фонари возле ближайших зданий. Чувствуя, как его тело охватываем дрожь, человек повернулся влево. Он знал, что свободный пейзаж был лишь порождением его фантазии. Да, там, на другом берегу, как обычно, высилась массивная башня. Незыблемая, подавляюще громадная, она закрывала собой все обозримое пространство. Он остановился, прислонившись спиной к стволу стройной пинии. Дальше идти не было сил. Каждый шаг словно возвращал его к ужасам минувшего года. Он возненавидел Замок святого Ангела, познав его двояким опытом – опытом инквизитора и узника, и тем не менее продолжал приходить сюда каждый вечер, чтобы еще и еще раз из-под полуопущенных век скользнуть по нему взглядом, подобным взгляду Христа в храме на древней римской дороге. Огромный красноватый цилиндр, окруженный низкой четырехугольной стеной, казался незавершенным, незаконченным в верхней части, в том кругу, где он, инквизитор, простился со своим еретиком. Каждый из них по-своему был осужден на тщетные поиски небесного блаженства. И, расставшись с еретиком, инквизитор блуждал один. Здесь, у моста, ведущего в зловещую башню, завершалась теперь его вечерняя прогулка. Дальше идти не хватало сил даже в воспоминаниях. Пиния, к которой он в изнеможении прислонился, трепетала под напором ветра, осеняя его своей темно-зеленой кроной. Он вслушивался в ее тревожный шепот с вялым осознанием того, что все миновало и ничего больше не может произойти в его жизни.

Покой нарушило присутствие соглядатая. Да, уже несколько вечеров он неотступно следует за ним. Может быть, и тот, другой, столь же безнадежно бродил вокруг Замка святого Ангела и, заметив кардинала, устремлялся за ним, подобно тени. О, сколь невыносимы эти прилипалы! После смерти его старого учителя красавец далматинец ходит за ним по пятам. Неотрывно следит издали, прежде чем отрезать ему пути к отступлению! Он предугадывает каждое движение своей жертвы и лишает ее свободы прогулки. И вновь воскресает все погребенное в безмолвии папской темницы. Самое мучительное. Этот парень – порождение темницы, ее детище – считает себя связанным невидимыми узами с ним, с кардиналом Скальей, который, вероятно, точно так же предал самого себя. Ведь, даже расставаясь, узники Замка святого Ангела сохраняют некую близость; это чувство общности и уловил соглядатай, отважившись в конце концов приблизиться.

– Монсеньор…