Однако архидьякон вместе с патером Игнацием продолжали настаивать на том, что все христиане должны вернуться к истинным обрядам. Доминису стало не по себе при мысли о том, какое адское пламя раздоров пылает на этой границе с турками. Каждый из жителей этой окраины уже имел случай скрестить свой меч с дамасской саблей, и тот, кому удалось унести ноги, должен благодарить бога. Только твердая вера сохранила остатки хорватов на передней линии перед лицом врага, равно как и православные монастыри в горных захолустьях. Ужас охватывал примаса. Он видел себя со всех сторон окруженным папскими фанатиками, твердыми духом богомилами, православными беглецами, потурченцами, он находился в центре бушевавшего религиозного смерча.
– Во-первых, на нас, пастырях духовных, лежит обязанность ослабить и избыть раскол в церкви, разъединяющий христианские страны и вносящий смуту и ненависть в повседневную жизнь. Времена папы Григория Седьмого, когда двусторонним мечом светской и духовной власти добивались единства христиан, миновали. Вместо того чтобы насильственно навязывать некое единообразие, следует почитать традиционные различия и признавать равноправие всех церквей. Лишь пребывая в таком согласии, мы сумеем сокрушить завоевателя, жаждущего поглотить остатки христианской Европы… – так говорил Доминис, но его уже не слушали…
Группа всадников приближалась к северным стенам дворца Диоклетиана, когда густая тьма стояла над Каштелами. Ночевать вне этих стен было небезопасно, хотя турки из Клиса нападали реже, чем встарь, когда, бывало, они доходили до самых развалин Солина. В вечерней тишине над невидимым прекрасным заливом гудел колокол святого Дуйма, подобно броне накрывая клочок земли у самого подножия турецкой крепости. Да, в течение столетий оберегал он остатки прежних королевских земель, но сейчас в его торжественных звуках архиепископ улавливал грозные ноты, которые напомнили ему об ужасах Варфоломеевской ночи.
Покинув профессорскую кафедру ради кафедры епископской, Марк Антоний не перестал тщательно готовиться к своим выступлениям перед публикой. Правда, теперь вместо университетской аудитории был кафедральный собор, однако отношение ученого к слову оставалось прежним. Если прочие наставники веры автоматически повторяли предписанное Римом, то он критически изучал схоластику иезуитов перед тем, как коснуться какой-либо определенной темы. Таким образом, проповеди архиепископа стали как бы продолжением его старых курсов на факультете в Падуе и других богословских учебных заведениях, они по-прежнему отличались широким взглядом на вещи и заинтересованным отношением к актуальным европейским проблемам, хотя и были теперь несколько приспособлены к уровню понимания провинциальной общины.
Как некогда перед появлением в университетской аудитории, так и теперь он уделял немало внимания и своему костюму. Итальянский портной сшил ему особую одежду, но выступал он и в традиционном церковном облачении. Вечерние службы с проповедями привлекали его больше, чем обычные воскресные мессы, они словно возвращали его к временам, когда он руководил своим семинаром. И даже заполненный статуями святых, загроможденный уродливыми деревянными галереями мавзолей Диоклетиана, стоило появиться Марку Антонию, начинал походить на античную академию. Он говорил просто и энергично, без пафоса церковной риторики – так, как привык говорить студентам, рассчитывая, что его слушатели знают логику и понимают важность эксперимента. На скамьях перед ним и на двухъярусной галерее сидели не просто дворяне, чиновники, ремесленники, но лицемеры, буяны, лихоимцы, честолюбцы, развратники и гуляки – в общем, люди из плоти и крови, такие же, как он сам. Об этом человеческом начале в них не следовало забывать, насильственно обряжая их в пустыннические одежды, как поступила аскетическая готика с живописными изображениями и статуями святых в соборе. Напротив кафедры, исполненной в романском стиле, в соборе находилась капелла святого Сташа. Мастер, создавший ее алтарь в виде древнеегипетской каменной вазы, возвысился до гениальности зрелой готики. Однако это уже принадлежало прошлому. Возрождение возвратилось к исконной, языческой красоте природы, которая изумляла самого Марка Антония, и потому свою замшелую епархию он вел к пониманию нового искусства, к постижению иной манеры мышления.
