– Ну, вот и вы на исходе своего позорного пути! – обратился к ним Иван, когда они подошли ближе.
– Заткнись, дерьмо собачье! – заревел каноник. – Это вы выставили нас на посмешище, отступники! И ваш примас поганый, чтоб его сгноили у святого Ангела!
– Он хотел возродить былое величие родины, а вы его предали! Предали чужеземцам…
– Архиепископ сам бежал на чужбину, – вмешался патер Игнаций.
– Да, бежал! – поддержал каноник. – А мы остались… Беглец… выродок! Бродячая собака!
– И вы его упрекаете, – едва смог выговорить Иван, – и вы еще толкуете о том, почему он бежал?
Бледный, с налитыми кровью глазами, он стоял лицом к лицу со своими сплитскими недругами. Матей сделал было шаг вперед, чтоб помешать ему броситься на них, но отступил. Он почувствовал себя бесконечно слабым перед этим олицетворением нечеловеческой фанатической ненависти. У него не было больше сил вторгаться в извечный конфликт между сирыми и власть имущими. В рваной и грязной рясе, лохматый и небритый, Иван и впрямь выглядел бродягой, раскормленный каноник с красной лентой вокруг брюха сумел найти точное слово. Бродячая собака! Как же иначе объяснить отъезд Доминиса из Сплита, если он сам, Иван, этому противился? Гнусный поп попал в самое чувствительное место.
Иван замер, потом стремглав вскочил на облучок стоящей рядом кареты, выхватил из чехла кнут и, спрыгнув на землю, кинулся к канонику.
– Хлыстом вас гнать из дворца Пилата, тебя, Иуда, продавший учителя Ватикану, и тебя, иезуитский соглядатай!
Он замахнулся на каноника Петра, который, тряся брюхом и путаясь в длинной сутане, пытался перехватить кнутовище. Размахивая руками и крича, подбежали кучер и патер Игнаций. Из дома выскочила многочисленная челядь; работники, подмастерья – все сплелось в один безумный клубок. И вдруг в окне верхнего этажа появилась фигура в кружевной ночной рубашке.
– Вышвырнуть вон эту сплитскую скотину! Во-о-он… – крикнул взбешенный кардинал, ибо это был он собственной персоной.
Вне себя вернулся Скалья в растерзанную после ночных услад постель и долго еще сквозь тяжкую дрему, заливавшую веки, слышал вопли, удары, стоны, ржание лошадей; потом все стихло.
Мучительный кошмар душил человека, раскинувшегося на широкой постели под брокатным балдахином. Он то погружался в тину жутких видений, утопая в мутных глубинах, то выныривал, судорожно хватаясь за воздух, и галлюцинации не оставляли его. Приходя в сознание, он видел перед собой галерею, соединявшую Ватикан и Замок святого Ангела. Взметнувшийся на аркадах мост связывал сон и явь, роскошное ложе под парчовой тканью вдруг становилось каменной скамьей в темнице у Тибра. Цепляясь за деревянное изголовье кровати, изнемогая от раскалывающей голову боли, человек пытался всползти куда-то вверх по смятым подушкам и никак не мог выбраться на берег забвения. По тайному переходу метались фигуры каких-то людей. Железные двери на противоположном его конце были разбиты, и все узники замка, нынешние и прежние, живые и мертвые, разом вышли на свободу. Длинная процессия растянулась по мосту, и впереди всех шагал бородатый гигант с раскрытой книгой в руках. Корчась на своем ложе, человек пытался приподняться, но тщетно! Невыносимая тяжесть свинцом наполняла его члены. А великан подступал все ближе и становился все громаднее. Он был ясно различим среди расплывающихся и одинаковых лиц. Да, это он! Марк Антоний…
Страшный мост видений обрушился. Задыхаясь, мокрый от пота, словно только что извлеченный из трясины, Скалья смотрел во тьму огромной спальни. Еще одна жуткая ночь! Как странно, что именно его, судью, преследуют кошмары, которые должны отягощать совесть заблудших верующих. Видения приходили все чаще и становились все более мучительными с тех пор, как он переселился сюда из монастырской кельи. Громадный дворец словно был заселен ночными призраками. И то, что днем удавалось подавить и оттолкнуть, ночью беспрепятственно врывалось в спальню. Разум скептика многое мог выдержать, но от этого шквала не было защиты. Фантомы появлялись вопреки папским канонам непогрешимости, окутанные облаком печали, неся с собой мучительное ощущение вины. В этих ночных встречах Скалья узнавал себя настоящего, каким он был воистину, вовсе не желавший судить сплитского реформатора, по людская подлость раскрывала перед ним бездну низостей и опасностей.
