С отвращением шел кардинал из Бахусова сада в Замок святого Ангела. Пусто было в душе у него, и пусто было вокруг. Эту пустоту напоминанием о пережитых муках нарушило появление обвиняемого. Впервые встречались они в низком и мрачном пыточном застенке под Театральным двориком. В одном углу этого подвала стояло деревянное колесо, в другом – скамья с испанскими сапогами, в третьем – находился выложенный кирпичом очаг, повсюду лежали какие-то тиски, сверла, бичи, гвозди, разной формы сосуды неведомого назначения. Возле самого входа зияла ниша, куда привязывали человека, чтобы пытать его по способу древних китайцев равномерно падающими на голову каплями воды. Посредине заваленного отвратительным инструментом помещения стояло красивое климентинское кресло. Паж, которым в первую очередь обзавелся бывший аскет, принес из салона Климента ренессансный подсвечник и поставил его на доску костодробилки. Трепетные язычки пламени, медленно утопая в восковых чашах, уступали дождливому утру, блеклый свет которого проникал из коридора. Обессиленный кардинал, успевший накинуть роскошный пурпурный плащ, не смотрел на обвиняемого. Дознание его больше не волновало. Он достиг того предела, за которым все становилось обыденным и бессмысленным. Его утомленный взгляд отдыхал лишь на изящных изгибах подсвечника, который удерживали, слившись в объятии, позолоченные фигуры Адониса и Афродиты. Красота этой группы была совершенной, гармоничные пропорции и строгие формы изумительно соответствовали друг другу. Смысл жизни был утрачен навеки, и обрести его вновь было невозможно, поэтому пассивному созерцателю оставалось теперь лишь наслаждаться прелестными изображениями, удивительным образом ожившими в нежнейших переливах утреннего света.
– Понимаю, – нарушил обвиняемый тягостное молчание.
Инквизитор был настолько поглощен созерцанием чудесных фигур, что не сразу осознал, что именно понимает этот человек, и, лишь когда тот с мучительным стоном повторил это слово, пришел в себя.
– Понимаешь? Что?
– Невозможно настаивать на всех своих тезисах.
– Ты готов от чего-то отказаться?
– Да.
– Как на тонущем корабле?
– Да. – Потерпевший кораблекрушение не противоречил своему допросчику.
– Наиболее опасно для тебя все, что ты писал о папе.
– Я отказываюсь от этого, – обреченно махнул рукой Марк Антоний.
– Отказываешься?
– Отказываюсь.
– Прямо с палубы в море?
С самого начала подводил Скалья старого упрямца к этому акту, но, когда он состоялся, испугался сам. Человек у него на глазах обратился в прах, увлекая в бездну вместе с собой и его, своего судью. День за днем, неделю за неделей вырастал перед ним облик еретика. И ничтожный инквизитор жил его величием. Гнушаясь по временам своим занятием, он тем не менее понимал, что дознание создавало ему некоторый ореол; и эта внезапно обретенная значительность сказывалась в изменившемся отношении к нему окружающих. Он стал персоной грата, тайным советником, охранителем догматов, которому надлежит осудить самого мудрого противника Рима. Знакомые смиренно обходили его, опасаясь задеть, горожане на улицах снимали шапки, женщины склонялись к его ногам. Скалья предчувствовал, что он будет обладать этим могуществом ровно столько времени, сколько будет находиться у него под дознанием еретик, и затягивал следствие к неудовольствию и папы, и генерала. И чем настойчивее подгоняли его Барберини и Муций, тем сильнее не желал он закапчивать процесс, тем меньше хотелось ему лишиться залога своей новой силы. Нет, нет, сперва нужно укрепить собственные позиции в курии! Он жаждет угодий, гарантий, наград, дарственных, прежде я ем сыграет свою роль. И вот то, чего он опасался, случилось: титан сломлен и вместе с собою увлекает в бездну своего инквизитора. Пытаясь удержать реформатора от падения, Скалья принялся потихоньку раздувать пепел, надеясь оживить в сердце Доминиса ненависть к их общему тирану:
– Следовательно, папа не монарх и не насильник, он не грабил твоих общин, он не разбойник, не развратник, не… не… Можешь ли ты написать иную книгу «О церковном государстве»?
– Попытаюсь… – сокрушенно пообещал кающийся.
– С прежним вдохновением, с прежней логической остротой ума?
– С большим опытом.
– Ты познал папу Урбана Восьмого, как и я. Ты знаешь, что он властолюбив, надменен, предан телесным наслаждениям, словом, он таков, каковы были папы до него и какими они будут после него, ибо святой престол в своем чреве носит подобных ублюдков, и это неизбежно, если следовать твоим выводам.
– Мои прежние выводы были основаны на недостаточных предпосылках.
– На недостаточных предпосылках? И ты понял это лишь теперь, в темнице?
– Нечто сломилось во мне еще раньше, при дворе Иакова, поверь. До своего отъезда в протестантские земля я видел лишь одну сторону, и притом только из одного, сплитского угла.
– А вдали римский паноптикум предстал перед тобой в увеличении?
– Сомнения стали точить меня, едва я попал в Англию. Печатая там сплитскую рукопись, я просил папу не бросать сразу в огонь мою книгу, но дозволить…
