Пауза.
Вивьен и Ренар вели допрос попеременно, снова и снова получая один и тот же ответ: «Я невиновен! Я ничего такого не делал!».
Амори из Лилльбонна оказался и впрямь сильно крепче, чем могло показаться на первый взгляд. На следующий день, как только на небе забрезжил рассвет, Ренар и Вивьен вернулись к подозреваемому и продолжили, начав с укороченной версии простого допроса. Писаря в деревне было не сыскать, поэтому Ренар брал на себя эту обязанность, составляя наиболее подробный отчет и передавая суть допроса.
Леон ЛеГран всячески изъявлял желание засвидетельствовать детали процесса и яростно бил себя в грудь, заявляя, что немного умеет писать и слегка обучен грамоте. Вместо того, чтобы позволить ему мешать расследованию, Вивьен попросил его прислать пару ребят, чтобы соорудили здесь, вдали от чужих глаз, высокую перекладину, нашли катушку, на которую можно примотать длинную веревку, и саму веревку. В ответ на вопрошающий взгляд Леона, он объяснил простейшую конструкцию эффективного орудия пытки, которое, если допрос и дальше пойдет так вяло, предстояло применить.
Слишком активно пытаясь вмешиваться в дела инквизиции, Леон забыл сообщить, что лекарь к его жене уже прибыл и осмотрел ее, но установить причину плачевного состояния не смог. Несчастная Жанин продолжала метаться в бреду, и лекарь постарался хотя бы сбить жар, но и с этим до конца справиться не смог. Вивьен узнал об этом, лишь случайно спросив, и едва сумел сдержать всколыхнувшуюся злость на вездесущего старосту, который способен был лишь мельтешить без дела и бросаться бравадами попусту вместо того, чтобы сделать или сообщить хоть что-то мало-мальски полезное.
Тем временем Амори из Лилльбонна пребывал в конюшне без еды уже два дня. Питье ему давали всего раз в день по глотку из смоченной губки, и состояние его стремительно ухудшалось.
Леон сказал, что первое время сердобольные селянки, слыша его жалостливые мольбы и памятуя о том, что он помогал им когда-то, все же подкидывали ему в конюшню какие-то объедки, которые он тут же съедал. Лишь на второй день заключения Амори удалось отвадить их оттуда и заставить обходить конюшню стороной. Теперь же, когда Амори пережил два голодных дня, он говорил все более вяло, а молил о пощаде все более жалобно.
Ренар решил применить к нему новый вид пытки. Попросив у Леона как можно более аппетитную порцию еды, он прошел с ней в конюшню, сел напротив Амори и принялся с аппетитом уплетать кусок за куском ароматного жаркого. Глаза подозреваемого стали больше походить на звериные. Один раз он даже рванулся вперед к Ренару с целью заполучить хоть кусок, но короткая цепь не пустила его.
Ренар молчал, с интересом изучая реакцию узника. Амори облизывал пересохшие, искусанные в кровь губы, молил поделиться с ним хоть кусочком, взывал к Господу, а когда Ренар, не допив остатки воды, попросту вылил их в сено, Амори упал на колени и горько заплакал, не скупясь на страдальческие стоны.
– Вот из-за таких, как ты, о нас думают всякие ужасы, – тоном наставника заметил Ренар, пока допрашиваемый продолжал хныкать. – Ну вот чего ты стонешь, как роженица? Только народ пугаешь в округе. Я же тебя и пальцем не тронул!
