— Постойте, Гедеминов, — спохватился Прозоров, — вы же в то время в лагере были! И рассмеялся. — Ну вы, князь, кажется все в этой жизни успели и из этого щекотливого положения тоже вышли. Желаю вам удачи. Да, еще я вам вот что хотел сказать. Недавно сжег я один альбом с фотографиями. Я ведь член партии. Но теперь потихонечку начинаю прозревать. В общем, послали меня, как вы знаете, лагеря объезжать. И должен был я тогда возить с собой фотографа, который снимал все, что только мог, для стендов, подтверждающих полезность лагерей, воспитательную работу в них. Так вот, несколько фотографий не годились для стенда, там, где вы счеты с кем–то сводили. Конными вы там сначала бились, потом пешими. Вы, князь, там в форме царского генерала, помните?
— Помню.
— Мне это подали как спектакль. Но фотограф, умница, показал мне их, прежде чем по инстанции отдать. Сказал: «Я много спектаклей снимал, но эти снимки и рвать жалко, и отдавать нельзя. И оставил их у меня на столе. Какое там, на снимке, у вас, князь, решительное лицо. Не останови я тогда бой, вы бы противника на куски изрубили. Что такое между вами было?
Но Гедеминов молчал. Они прошли до конца Третий Кадашевский переулок и остановились.
— И эта Городская усадьба тоже вижу вам знакома. — сказал Прозоров. — И, видите, табличка висит: «Памятник старины. Охраняется законом», часовой стоит. Чтобы вы, князья, ненароком не вернулись и не заняли бы эту усадьбу снова, — засмеялся Прозоров и уже серьезно спросил:
— А хотите я вас во внутрь проведу?
— Нет, не хочу. Знаю, что там. В зале, где я танцевал с маленькой княжной Натали, стол стоит, застеленный вашей красной скатертью. В углу бюст вашего вождя, а на стене портрет его. Стулья рядами стоят, для ваших сборищ — собраний, бессмысленных и злых.
— И все–то, Гедеминов, вы знаете… Ну хорошо, куда вас подбросить?
— Давайте в центр, к памятнику генералу Скобелеву.
— А нет уже вашего Скобелева, снесли. На его месте, а возможно и на его коне, теперь князь Юрий Долгорукий.
— Да что же это такое?! — удивился Гедеминов. — Повезло князю Долгорукому. А жил бы наши дни, власть отправила бы его в лагерь.
— Вряд ли он был бы таким же умельцем, как вы? Его просто бы расстреляли. Это мы умеем, — вздохнул Прозоров.
Они пошли к машине, но вдруг Прозоров остановился и сказал:
— А знаете, князь, чтобы вас тогда из лагеря освободить, ну, в сорок шестом, я весь архив генерала Дончака перерыл. Все искал для вас смягчающие обстаятельства, кроме юного возраста. Хорошенько ознакомился с протоколами допросов и пришел к выводу, что генерал Дончак вам, князь, доверил тайну золотого запаса России.
— Ну вы, Прозоров, фантазер! — впервые назвав его по фамилии, искренне удивился Гедеминов. — Если вы пересматривали архив и читали протоколы допросов, то наверняка узнали, что я оставил генерала Дончака раньше. Убежал я. Домой, в Париж хотелось, к матери. Мне ведь было неполных шестнадцать лет.
Прозоров засмеялся.
— Гедеминов, вы хотя бы мне не рассказывали эти сказки. Я ведь тоже дворянин и знаю вас достаточно хорошо, чтобы понять — вы на предательство не способны. И если бы я был на вашем месте и генерал Дончак мне доверился… Это такая честь для юного князя. Уверен, вы бы даже под пыткой ничего не сказали.
— Но генерал, и у меня есть к вам вопрос. Допустим, я только допускаю, что вы правы и мне этот секрет Дончаком доверен. Тогда зачем вы пригласили меня на охоту? На охоте бывают несчастные случаи…
— Да нет. Вы не станете меня убивать, потому, что я вас до сих пор не предал. Ну, идемте уже, князь. В машине нам уже не поговорить, поэтому обещайте мне позвонить вот по этому телефону, как только освободитесь. Скажите дежурному, где находитесь, за вами пошлют машину, и располагайтесь до моего прихода на даче, как дома. — Прозоров записал номер телефона, протянул его Гедеминову, и они оба пошли к машине.
Расставшись с Прозоровым, Гедеминов снова вернулся к мыслям о матери, чувствуя свою вину перед ней. Но постепенно мысли о встрече с сыном вытеснили грусть, уступая новому чувству. Его охватило волнение. Но предчувствие говорило ему, что сегодня он не увидит сына.
Гедеминов нашел нужный дом. Зашел в вестибюль. «Интересно, муж Невельской дома?» — подумал он.
Старик дежурный спросил его:
— Вы к кому?
Гедеминов, притворившись темным сибиряком (старик разглядывал его полушубок), сказал:
— Адрес мне дали, привет передать. Улицу, дом и квартиру помню, а фамилию никак не вспомню. Сказали, он военный, а ее фамилия — на «эн» начинается. У них еще сын должен быть, юноша, как зовут тоже не знаю. С самой войны мои знакомые потеряли их. Здесь они до войны жили, а живы или нет, неизвестно. Ее Натальей зовут, фамилия, кажется, Невельская.
Старик ответил:
